Грешница

      То, что поездка закончится полным провалом стоило ожидать с самого начала, но Эмили все же понадеялась на то, что злосчастная участь Избранной оставит ее в покое хотя бы на одну чертову поездку на чертовом поезде.       Теперь Эмили, выскочившая на холод прямо с поезда, вынуждена была ходить в какой-то глуши среди ночи, ожидая, что из какого-нибудь угла на нее выскочит оборотень, вампир или любая другая тварь.       Вокруг было много деревьев, но Эмили думала только о том, что поганый ветер сдует с нее кожу. Зимы в Корнуолле не были суровыми, но в северной части могли быть сильные ветра. Эмили понимала, что самое безопасное — это трансгрессия подальше от этого места. Но поганая гордость, застрявшая где-то в груди, не давала ей покоя.       Трансгрессировать отсюда прочь означало дать Геллерту в руки флаг, означающий ее поражение перед лицом… перед… перед ней самой, Мордред его задери! Перед погаными магглорожденными, перенявших манеры и поведение своих магглов-родителей, которые, видимо, пили самогонку и штопали детей на сене.       Кутаясь в плащ, Поттер пыталась своими ругательствами опрокинуть на голову напавших на нее магглорожденных волшебников небеса. Она возненавидела каждое мгновение их жизни, в которой они преследовали каждого, кто оказывался лучше их самих.       Встреча с шайкой магглорожденных — это один случай из ста, но именно Эмилия Поттер могла попасть впросак.       То, что ее волосы станут менять цвет прямо в поезде, Поттер не учла. В ее голове не было даже и мысли о том, что ее чары трансфигурации настолько сильно ослабли! Эмили понадеялась, что люди, занятые разговорами, сигарами и алкоголем, не заметят стремительно спадающий светлый цвет, который опускался вниз по волосам, словно соскальзывающая краска. Поттер коснулась палочки, лежащей в кармане платья, надеясь, что она успеет дойти до ванной комнаты с зеркалом и не проявить повышенного внимания к своей персоне.       Сглотнув, она, быстро стуча каблуками, едва ли не полетела, словно на метле, в сторону ванной комнаты, где, черт возьми, должно было быть зеркало. Зеркало нашлось, внимание она ни к кому не привлекла и закрылась на всевозможные чары за дверью, под конец щелкнув щеколдой, чтобы наверняка дать понять всем вокруг, что она защищена.       Картина, буквально написанная на ее лице, привела девушку в неописуемый ужас: нос потек, словно мороженное, губы скривились, а щеки впали, делая ее похожей на Снейпа. Глаза на этом фоне смотрелись, будто на ужасающую поделку приделали два зеленых кристалика. Дрожащей рукой Эмили принялась махать палочкой, шепча заклинания, которыми ее научил Геллерт.       Эмили ненавидела это все, но она с уверенностью могла сказать, что в Корнуолле она не будет прятаться под чужой внешностью. Может даже назовет свое настоящее имя.       В жизнь хотелось принести чего-то настоящего и своего, чтобы было не так страшно проживать это все в ожидании нужного часа геройства.       Лицо жгло от чар, но Поттер уже привыкла к тому, что чары трансфигурации — не игрушка. Глаза зажгло от слез, но она не позволила им бежать по щекам, твердя себе, что она вытерпит это, ведь она — сильная.       После того, как лицо не напоминало ей размазанную слизь флоббер-червя, Поттер вышла из ванной комнаты в ресторанном вагончике поезда и почувствовала на себе несколько взглядов.       Эмили села за столик, где ее уже ожидали заказанные блюда, и старалась незаметно, из-под полуприкрытых глаз, понять, кто за ней наблюдает. Люди Геллерта? Нет, Геллерт еще не нарастил такую огромную сеть знакомств и не завербовал людей в свою революцию.       Девушка подула на суп.       Пожилая пара в конце вагончика смеялась над газетными анекдотами, между ними стояли чашки чая и печенья, а сами старички держали газету не над столом, а где-то сбоку, стремясь показать друг другу нужную строчку. Они выглядели так, словно хранили секреты от всего мира, делясь ими только друг с другом.       Эмили от них стало тепло на душе.       Молодая женщина пила водку и выглядела несчастно. Возможно, она убегает от мужа-тирана, а может у нее случилось горе, и она запивает его крепким напитком. Одежда на девушке выглядела потрепанно и немного грязно.       Молодая пара — Эмили подумала, что они молодожены, потому что рука мистера гладила мисс чуть ниже положенного, — весело щебетали между собой, улыбаясь и шепча нежности томным голосом. На столе стояло дорогое вино и легкие закуски, недоеденная рыба и виноград. Выглядело все дорого и красиво.       Мать с ребенком смотрели через окошко на дорогу, пока отец семейства спешно доедал жаркое. Мальчишка тыкал пальчиком по стеклу, а женщина смеялась. Краем глаза Эмили заметила официанта, который несчастно вздохнул. Бедолаге придется протереть после семейной пары окно и это ему явно не нравилось.       Эмили наконец увидела тех, кто смотрел на нее. Трое людей, сидящих за самым дальним столом, не сводили с нее глаз, перешептываясь. По коже прошел табун мурашек. Стало немного страшно от того, насколько они были заинтересованы ею.       Поскорее прикончив свой обед, Эмили поднялась, оставив не только деньги за еду, но и щедрые чаевые официанту. Поттер понимала, что здесь британские деньги для магглов — навес галлеонов для гоблина.       Трое двинулись за ней. Поттер едва ли не побежала прочь, но сдерживалась от этого порыва из последних сил. Страх гулко бил в голове, а дыхание участилось.        — Куда вы, леди? Остановитесь! — раздалось позади, но Эмили не стремилась останавливаться. Наоборот, хрипловатый голос заставил Поттер идти еще быстрее.       Эмили залетела в свое купе и закрыла дверь, наложив множество защитных чар поверх замка и двери. Ручка на ее глазах стала дергаться. Поезд немного припрыгнул, из-за чего Эмили, испугавшись, едва не осела на землю, но удержалась благодаря лишь только чуду.        — Она наложила сверху Протего. Мне кажется…        — Мало ли что тебе кажется, Грег! — раздался тот самых хриплый голос. — Сучка явно из богатых и больно на Малфой смахивает. Представь, сколько нам отвалят галлеонов за сбежавшую кобылку!       Эмили оскорбилась больше от того, что ее причислили к Малфоям, чем от других оскорблений. Она крепче сжала палочку.        — Уходите! — она почувствовала счастье от того, что ее голос не дрогнул, хотя очень хотел.       Раздался гогот.        — Ни в коем случае, миледи, — произнес другой, третий голос. — Сначала мы как следует опробуем вашу чистокровную пизденку, а после подумаем о том, чтобы отдать ваше пробитое корыто вашим родственничам, моя леди!       Эмили похолодела. Вот так прямо ей скажут о том, что хотят ее изнасиловать? Словно это ничего совершенно не значит? Словно она — используемый материал?       Купе было маленьким, но в нем было окно, через которое она могла пролезть наружу, если разбить стекло. Эмили одной простой Бомбардой снесла окна подчистую, не заботясь о том, что будет после ее ухода.       — Уходит!       Дверь позади нее сносилась к чертям, но Эмили уже приняла безумное решение: в руки к ней с помощью Акцио прилетели теплые вещи и сумка, она покрепче прижала их к себе и готовилась прыгать. Эмили чувствовала холодный ветер, бьющий в лицо, видела мелькающие деревья, но все равно готовилась сбежать отсюда таким путем.       Лучше разбиться насмерть, чем эти ублюдки окажутся у нее между ног, улюлюкая. Впрочем, Эмили не считала себя слабой. Она вполне могла дать отпор им, но…       Зажмурившись, Эмили представила падение с метлы и, подходя к разбитому окну, одной рукой вцепилась в раму и, перемахнув через нее, оказалась в полете прямиком к снегу. Или к рельсам.       Колеса поезда стучали неимоверно и ей это напомнило Хогвартс-экспресс и станцию Кинг-Кросс с той самой Платформой девять и три четверти.       Разве это не говорило о том, насколько их поведение напоминало магглов? Магглы, которые ничего не умели, встречались часто на улицах, в городах, во всем мире!       Волшебники могли бы похвастаться такой же статистикой при большом количестве, но общество магов было в сотни раз меньше, чем магглов. Один, два, три случая среди магов — ничто по сравнению с тысячью магглов.       К тому же у магов явно было больше рабочих мест, чем у драккловых магглов. Кажется, Эмили могла перечислять бесконечно, в чем маги лучше магглов. В какой-то момент она остановилась, со стыдом осознавая, что только что раскритиковала не только магглов, безработных, завистливых и пугающих, но и своих бабушку с дедушкой, родителей Гермионы и многих других хороших людей.       «Нет, конечно, я не имела в виду их, — оправдывая себя подумала Эмили. — Эти люди всего лишь бриллианты, не огранённые алмазы среди кучи дерьма. Да, именно поэтому они настолько лучше, чем эти противные магглы. Им довелось великое дело — воспитывать волшебников, и они справились с этим».       В голове возникла назойливая мысль, что не плохи те магглы, отдающие дань магии. Они, осознающие всю суть непогрешимости и божественности магии, старались, наоборот, восхвалять волшебников. Но их сжигали противные инквизиторы, верующие в их Бога.       Эмили похолодела, когда поняла, что стала мыслить совсем как кто-то из окружения Гриндевальда, замышляющих революцию.       Впереди был человек.       Эмили помахала ему, привлекая внимание, и едва ли не бегом шла к нему. Внутри Поттер поселилось чувство. Чувство спасения.

***

      Джон Миллер любил свою работу. Ему приходилось вставать рано, чтобы набрать воды из колодца, сделать обычную зарядку, чтобы держать мышцы в тонусе, поздороваться с соседями, поставить чайник и поколоть дрова для печи. Его работа, работа врача и хирурга, начиналась без пятнадцати десять утра, когда со всей деревни начинали стекаться больные простудой дети, старики с больными коленями и частые режущие раны, переломы, нуждающиеся в операциях.       Деревня, находящаяся в графстве Корнуолл, ему нравилась. В отличии от шумного Лондона, где каждый жил в бесконечном ритме движения, деревни и маленькие городки отличались плавностью и своим распорядком дня.       Миллер не был молод. Ему было под сорок, и он понимал, что ему нужны дети или хотя бы жена, но у него не складывались романтические отношения после трагической смерти его первой любви, Милли Хиггс.       Каждый раз слыша звук резко тормозящих шин, Джон вспоминал, как его яркая, милейшая Милли, желавшая стать медсестрой, чтобы помогать Джону выхаживать больных, попала под колеса пьяного мальчугана, желающего покрасоваться перед другими как он умеет управлять каретой с лошадьми.       Тело сбитой Милли, покрытое кровью, из голубых глаз которой пропала искра веселья, искра жизни, снилось Джону во снах, самых кошмарных снах, появляющихся темной ночью, когда ни свет звезд, ни свет луны не может спасти все живое от непроглядной тьмы, растянувшейся по полям их деревни, и в такие ночи тело убитой любви Джона приобретают более пугающий вид. Светлые волосы, измазанные светло красной человеческой кровью, становятся едва ли не черными и кажется, что это кровь неведомого чудища или вампира, а разбитое тело, выглядевшее как сломанная кукла, начинало дергаться в судорогах, а после — двигаться, словно Милли ожила и она тянет к нему, остолбеневшему от страха и ужаса Джону свои руки с поломанными ногтями, покрытыми черной чудовищной кровью.       От таких снов мужчина просыпался с твердым желанием работать в два раза больше, чем прежде. Жители деревни, куда он приехал, уважали его за трудолюбие, часто взрослые женщины, у которых он принимал роды, или только вступившие в брак девушки подкармливали его пирогами, приносили печенья, старались подкормить бедного неженатого врача с тайным желанием, чтобы он обязательно вспомнил их на родильной кушетке и чудом спас их от родовой горячки, а детей от всевозможных болезней. Мужчины не понимали, почему их бравый доктор не пьет эль вместе с ними, не распивает по праздникам водку или добротный сидр, но относились к заскокам врача с уважением. Никто не хотел попасть со сломанной ногой или рукой к пьяному врачу, а уж тем более, чтобы между ног их жен во время рождения ребенка стоял врач с перегаром. — Это представьте жеж, — говорил один из них, лесоруб Джек Виски, — стоит он после того, как жеж выпьет между ног твоей Лары, когда она пыжится, пыжится, а он как дыхнет! И дитятко сразу жеж обратно залезет от запаху иль от страха-то!       Джон относился к подобному со смехом, отмечая слова правды в их словах.       — Вам бы своим ребенком обзавестись, доктор, — говорили ему деревенские люди. — Вам бы подошло стать отцом. Сразу бы и дело ему свое передали.       Но такой женщины как Милли Джон бы уже никогда не встретил. Ему претила мысль о других женщинах, ведь даже городские проститутки, дарящие свое тело и готовые стать кем угодно за звонкую монету, не могли удовлетворить его.       Пока он не встретил заблудившуюся в лесу девушку, Миллер не мог и помыслить о том, чтобы вновь полюбить кого-либо. Но теперь, глядя в ее глаза, цвета зеленой листвы, цвета жизни, в свои года Джон не желал отпускать ее.       Приведя ее к себе домой, чтобы осмотреть, он не хотел спрашивать ее имени. Она покорно шла за ним, часто дыша, прижимая к себе сумочку и чуть улыбаясь потрескавшимися губами. Ее бледная кожа раскраснелась от холода. Яркий румянец играл на щеках.       — Мисс, как вы сюда попали? — спросил Джон, разглядывая девушку перед собой.       «Красивая», — первое, что пришло в голову врачу, когда он осматривал ее на раны. Мало ли, разбилась карета и она попала в овраг, на нее и ее спутников напали дикие звери. Но она оказалась цела и здорова. Пострадала девица лишь от холода.       — Это не так важно, — отмахнулась она от него и улыбнулась, весело и задорно. — Главное, что меня спас такой хороший доктор.       Она сразу поняла, что он врач.       — А зовут-то вас как, мисс?       — Милли. Милли Браун. А вы?       — Джон Миллер.       Она не желала возвращаться домой, сбивчиво говоря что-то о нежеланном браке. Джон хотел было сплавить ее к какой-нибудь соседке, но те упрямо отказывались, хитро переглядываясь друг с другом, словно между ними был какой-то только известный им секрет.       Миллер скрипел зубами, не желал смотреть на молодую девушку, которая ворвалась в его размерную жизнь, сверкала своими глазищами и неловко ломала руки, когда говорила, что не в состоянии приготовить простейшую похлебку.       — Я не хочу возвращаться к… домой, — сказала она ему одним вечером, когда он не пожелал с ней разговаривать, а лишь молча сидел напротив, поедая свой суп из ребрышек недавно пойманного кабана. На ней было все то же платье, уже немного поношенное. — Я могу вам помогать с вашими делами, мистер Миллер. Я научусь.       В то, что она может научиться, он, откровенно говоря, не верил, но сидеть этой богатой девице без дела тоже не мог позволить, поэтому на следующее утро разбудил ее и отдал легкие книги по медицине. Эти книги понял бы даже самый тупоголовый студент колледжа.       Спать Джону приходилось на нескольких одеялах возле камина, потому что свое спальное место он отдал этой барышне.       Барышня оказалась толковой и скоро смогла рассказать ему все по порядку, не заикаясь, не ропча себе под нос. Она смотрела на него своими невозможными глазами и Джон понимал, что медленно-медленно таял в них.       — Можешь оставаться здесь столько, сколько потребуется, но если твои родственники придут к нам и устроят тут хай-вай — объясняться будешь только ты, Милли.       Он впервые назвал ее по имени и это, казалось, разрушило тонкую корочку льда.       С тех пор она осталась с ним, помогая ему во всем, начиная от пациентов и заканчивая готовкой. Хотя с готовкой у нее, откровенно говоря, все было паршиво: все либо подгорало, либо было пересолено, но Джон не жаловался.       Ему становилось приятно от мысли, что кто-то хочет о нем позаботиться. Приятно было приходить домой и видеть улыбчивое лицо молодой девушки.       Ее быстро полюбили в деревне, особенно девушки, которые от слова «городская» пришли в высшую степень удивления и интереса. Ей быстро сшили одежду, научили правильно стирать, учили готовить. На нее смотрели так, словно она оказалась забредшей в их унылую обитель сверкающей феей.       Милли помогала ему с пациентами и он старался учить ее продвинутым вещам, но Милли оказалась не самой лучшей ученицей, когда дело касалось практики: по большей части она задавала глупые вопросы, предпочитала больше слушать, чем делать, и смотрела на него с интересом старательной ученицы.       — У меня есть старший брат, — рассказала она во время одной из прогулок. — Он хороший, но… слишком жестокий.       Милли передернула плечами, словно отгоняла от себя воспоминание. Джон подумал, что она сбежала от своего брата из-за жестокого отношения к себе, навязанного брака, и оказалась рядом с ним, потому что их свела судьба.       Джон предпочитал молчать. Молча наблюдал за ней, делал про себя выводы и строил предположения.       Милли тяжело переносила холод, но только в связанной соседкой шали. Иногда Джону казалось, что каким-то магическим образом она ее согревает. Иногда ему казалось, что в доме слишком чисто, будто бы не рука человека убирала пыль с подоконника или с углов. Застаревшие пятна под ковром также таинственным образом исчезли.       Джон считал все это странным.       Каким образом девушка из богатой прослойки лондонских жителей умеет так безупречно убирать дом? Учитывая, что тряпки оставались сухими, а мыло и прочие моющие средства ни на каплю не истрачены?       Но эти мысли уходили из его головы, едва он заглядывал в глаза Милли. Вместо этого он благодарил ее за труд и предлагал приготовить пирог с ягодами.       Спустя время он подарил ей платье, красивое, городское, зеленое, пусть и не красивого изумрудного оттенка, а больше болотного, но Милли поблагодарила его и даже обняла. Объятия принесли ему больше радости и счастья, чем он рассчитывал, а горячее желание, всколыхнувшее его пах, и вовсе слегка напугало врача.       Порой он ловил себя на мысли, что эта Милли и его Милли совершенно разные. Настолько разные, что болела голова.       Джек Виски все же уговорил его выпить и тогда Джон признался и ему, и себе, насколько сильно он желал Милли, эту Милли, с темными волосами и зелеными глазами. Красивая девушка завладела его сердце своей неловкой улыбкой, сбивчивыми рассказами и попытками быть полезной. В ней не было той самой бойкости прошлой Милли, умершей Милли.       — Возьми ее, — посоветовал кузнец, выпивающий с ними. — А потом женись. Поверь мне, она не откажется. Городские они такие, стоит тронуть девицу между ног, так она уже, кроме того, кто ее тронул, и не нужна.       В пьяной голове Джона не осталось морали.       — Пожалуйста, не нужно, — прошептала Милли, когда он, снимая с нее болотной платье, припал к шее. — Я завтра же уйду, пожалуйста…       Он прижал ее к кровати своим пьяным телом, а она, расплакавшись, достала какую-то палку.       Разве мог он знать, что она убьет его в тот день?       

***

      — Они назвали меня ведьмой…       — Ты и есть ведьма, Эмили, и ты убила человека заклинанием.       Эмили повела плечами. Она думала, что встретила доброго человека, который поможет ей в трудную минуту, пусть и понимала, что это будет временно и когда-нибудь ей придется уйти.       Геллерт нашел ее на следующий день. И убил всю деревню, не оставив после себя ни одного живого человека. Словно смертельный ураган, он прошелся по домам магглов и убивал каждого.       Дрожащие коленки и явное желание дать им всем, этим поганым магглам, умереть от руки Гриндевальда не скрылось от немца.       Глаза Гриндевальда впивались в нее, ища ответы на вопросы.       — Разве убийство подобных тварей, живущих словно животные — плохо? Скажи мне, дорогая, ты правда не понимаешь? Или ты хочешь сделать из меня какого-то злодея?       «Ты и есть злодей, мать твою, ты только что перебил кучу людей, непричастных к произошедшему со мной, старательно строишь из себя хер пойми кого», — думала про себя Эмили, но вслух произнесла короткое:       — Нет, не пытаюсь. Но твои действия были лишними.       Он закатил глаза.       Вся эта ситуация начала ему порядком поднадоедать. Конечно, не стоило думать, что девочка воспримет убийства магглов перед Рождеством как подарок, но Геллерт и не планировал звать ее на то мероприятие. Противный Рихтен, не получивший руки сестры Гриндевальда, мягкими словами и нужными движениями в сторону закрытого помещения показал Эмили лицо, которое Геллерт планировал показать потом.       Она убежала, оставив Геллерта в дичайшем недоумении. Получили все: Рихтен позорно проиграл на дуэли и лишился подобия благосклонности Гриндевальда, а высокомерная мадам Мерсье и вовсе лишилась ума из-за легилименции, которой Геллерт не побрезговал.       Сейчас они сидели в непонятной маггловской деревушке, напоминающей Геллерту клоповник, и Геллерт пытался вернуть ее домой добровольно, но та отказывалась. Уже из упрямства и принципов, а не по более весомой причине.       Возможно, массовые убийства считаются весомой причиной не жить с Гриндевальдом под одной крышей, но Геллерт относился к этому с легкой долей скепсиса. Все же магглы не люди, а лишь зверушки в руках магов, периодически воспроизводящие в мир волшебников.       — Вернемся домой, Эмили, — мягко сказал Геллерт. — Дома больше такого не будет, обещаю.       Ее чуть не изнасиловал грязный маг, подобие врача в этом захолустье. Она выглядит, мягко говоря, жалко, сидя на полу, прижимая к себе колени и отказываясь возвращаться туда, где слово «грязь» — понятие метафорическое.       — Я убила человека.       Это прозвучало едва слышно. Геллерт вздохнул.       — Ты и до этого убивала, Эмили, и оба этих убийства есть смысл: они навредили тебе. Считай это самозащитой.       Эмили покачала головой, закрывая лицо спутанными темными волосами.       — Ты не понимаешь… Как ты можешь понять?.. Я должна бороться с этим, а не уподобляться… Мне нельзя…       Она вновь начала плакать, а Геллерту пришлось засунуть всю свою брезгливость куда подальше, чтобы сесть рядом с ней и слегка приобнять. Пусть мысленно он уже сжег всю одежду, что сейчас на нем, ему пришлось смириться и с тем, что сама Эмили была одета…       — Выглядишь как ходячая бедность, — фыркнул он. Рыдания прекратились. — И пахнешь также.       — Пахну бедностью? — тупо переспросила Эмили. — Ты! Засранец! Совести у тебя нет!       Эмили хотела рассказать ему, как тяжело ей пришлось, учась все делать руками, а не волшебной палочкой, и что человек, которого она убила, был вовсе не плохим, а был всего лишь пьян, но теперь она хотела только дать ему пару пинков.       — Я совершенно не понимаю, почему люди считают тебя обаятельным, а не придурком.       Геллерт заулыбался. От улыбки его глаза сощурились, появились едва заметные ямочки.       — Может, они считают меня придурком, но боятся об этом сказать.       Эмили уткнулась ему в плечо. Пах Геллерт дорогим одеколоном.       Геллерт притянул ее ближе.       — Не убегай больше. А если и убегаешь, то имей совесть посылать мне письма. Всегда пиши мне письма.       Это был словно приказ, отчего что-то в Эмили захотело ответить ему язвительно, и она даже подняла голову, чтобы сказать ему, что она думает о его просьбах, но ее остановило его уставшее выражение лица. Сколько он искал ее? Прошел месяц с ее побега. Может, даже больше. Эмили перестала считать довольно давно, отдавая всю себя деревенской жизни.       — Ты все это время меня искал? — спросила она.       Геллерт не ответил, но Эмили почему-то знала ответ.       — Хорошо. Буду писать тебе о том, как я замечательно провожу свое время без тебя.       — Прелесть.       Они вернулись домой, и с тех пор Геллерт перестал смотреть на нее, словно она была в этом доме чем-то лишним.