Грешница

      Геллерт — очень хороший тренер, но чересчур безжалостный. И «чересчур» тут добавлено не просто так.       Гриндевальд, осознав, что его подопечная постепенно становится мишенью для аристократов из-за его дел, проводимых и на людях, и в местах не слишком приятных для ушей, решительно взялся за дуэльные навыки Эмилии, заставляя ее едва ли не ползать по дуэльному залу.       Эмилия, наверное, была рада тому, что ее наконец-то учили чему-то действительно полезному. Она редко стала задумываться о своем настоящем. Возможно, сердце ее тосковало по друзьям и семье, но постоянное напряжение от Гриндевальда и его действий, осознание своей причастности к ним заставляло откинуть мысли о Волдеморте.       Геллерт оказался тем самым глотком свежего воздуха в ее ставшей унылой жизни светской аристократки. Старательно вводимая в круг общения молодых девиц из знатных семей Эмилия чувствовала себя все более уверенно, когда улыбалась бестолковым француженкам и хитроумным итальянкам. Геллерт всегда просил пересказывать их разговоры, что постепенно вошло в привычку.       И лишь совсем недавно Эмили поняла, что таким образом он по крупицам собирал информацию. Про бизнес, дела «дорогого папы», о жизни «великодушного старшего брата». Все они, дурочки из зажитых семей, невольно выдавали важные сведения, которые и Эмили, и Геллер впитывали как губки. Только Эмили от скуки старалась узнать как можно больше, в то время как Геллерт использовал каждое слово девиц против них их же семей. Складывал башню слов и поступков, чтобы потом обрушить ее на их головы и удавить по самый корень.       Свое мастерское умение сражаться Геллерт объяснял учебой в Дурмстранге. У Эмили ныли все мышцы почти каждый день. Ее так и подмывало проклясть его как-то по-особенному, чтобы хотя бы один день провести в кровати и выспаться.       Геллерт постепенно учил ее мыслить быстро, и она невольно старалась быть похожей на него. Только спустя время Эмили заметила, как Геллерт постепенно превращается в идеал: он умен, образован, интеллигентен, магически силен и физически крепок, да и красив, как древнегреческий бог. Подумать только, мелькнула как-то мысль у волшебницы, он мог бы жениться на любой девушке, мог оставить после себя наследника, но не сделал этого! Не сделал! Почему? Почему же? Его ребенок мог продолжить его дело!       Но Эмили не могла спросить Геллерт об этом, ведь это бы изменило будущее. Если бы у Геллерта были дети, то они бы продолжили дело отца. Соответственно, у него их не было.       В один прекрасный день, когда на приеме старушка показывала колдографию своих внуков, Эмилию от выражения лица Геллерта, когда старая Марклс отвернулась, осенило.       Геллерт терпеть не может детей!       Его идеальные черты лица скривились на мгновение, но Эмили, старавшаяся читать эмоции своего вынужденного родственника ради своей безопасности и душевного равновесия, заметила это. От этого в душе появилось тайное удовлетворение: значит, никаких в их доме детей. Иначе пришлось бы впрягаться втрое больше. Дети могут неосознанно рассказать тайны своей семьи другим людям, а тайна Эмили - самая большая среди всех других тайн.       Хотя бы потому, что если кто-то ее раскроет, то всему этому миру придет полный пиздец.       И в этот день, ранним утром, когда Эмили получила свою порцию унижений от немца, она лежала пластом, даже не пытаясь подняться. Тело ломило от постоянных перекатов, а запястье, казалось, вот-вот отвалится.       — Я устала, — пыхтела она после того, как самостоятельно поднялась на ноги, думая, что ее лежачее положение довольно унизительное. Геллерт говорил, что в бою нужно надеяться только на самого себя и принимать помощь тоже только от своего тела. — Давай передохнем?       — Ты это своему противнику тоже скажешь? — левая бровь вздернулась, взгляд разномастных глаз остался суровым, губы скривились. — Давай-давай, вставай и делай все, как я тебе говорю. Торопись, лежебока. Или мне стоит назвать тебя капризной принцессой?       Эмили со злостью взглянула на своего мучителя.       Как же порой хочется его треснуть, святая Моргана.       Политическая обстановка в магическом мире стала постепенно расшатываться — Геллерт постарался. Да что там постарался, он уже нашел себе сторонников и активно пропагандировал свое видение мира.       Справедливый мир — разумный мир, — говорил он своим сторонникам. В его понятии «справедливость» не такая, как у властей. Его справедливость основывалась на возвышение волшебников над магглами. Он достаточно умен, чтобы для магглорожденных ввести понятие «высшая форма человеческой эволюции», подразумевая волшебников как конец эволюционной цепочки развития человека, и достаточно хитер, чтобы использовать слабость и страхи чистокровных.       Один раз на балу он заговорил об этом с небольшой группой молодых людей. Крепко держа ее за руку, он говорил, насмехался над системой и Статутом.       — Справедливо ли, что за использование магии при магглах волшебников сажают в тюрьму на несколько лет или, что еще хуже, лишают палочки? Вы видите в этом справедливость? — вопрошал Геллерт со слегка грозным возмущенным видом. — Я — нет. Неотвратимая часть каждого мага всегда была, есть и будет внутри нас, а отрицать ее, прятать ее… Это идет против нас. Министерские говорят, что делают это ради нашей безопасности, но так ли это? Тюрьма, по их мнению, именно то, что должно заставить волшебников понять, что им нужно прятаться от магглов и бояться их. — Гриндевальд вдруг усмехнулся и сделал глоток чистого виски. Эмили только поморщилась. Виски ей не нравилось. — Мы, волшебники, должны бояться магглов… Нас наделили магией, самой сильной энергией; мы сильнее магглов, но именно волшебников заставляют бояться. Нам говорят, что ситуация с магглами не опасна, но это совсем не так. Совсем. Вот, что всегда разделяло наш народ. Тысяча лет жертв в наших жилах. И каждое поколение должно познать страдание. Я плюю на тех, кто придумал Статут якобы ради нашей безопасности. И проклинаю цену, которую придется заплатить ради свободного будущего. Но мы должны это сделать. Ради наших детей, внуков и их будущего.       («Откуда мне было знать, что через несколько десятилетий, в разгар своей революции, Геллерт будет говорить «Справедливый мир — мир магов, где они правят над всеми»? В тот день я только улыбнулась приятелям Геллерта и ему самому, соглашаясь с его речью, в которой было зерно здравомыслия. Только спустя долгие годы я увидела ужас и безумие в его уже поздних речах, когда его революция была почти подавлена, как и фашистская Германия. В моей памяти всегда будет тот день, когда милый Геллерт говорил о равноправном мире магглов и магов, а не о доминировании магов над всеми остальными живыми существами. Он был и остается для меня моим лучшим другом, моим братом и моей опорой. Геллерт Гриндевальд не был безумен, он был тем, кого понять было слишком тяжело, а остановить от глупых поступков не всегда возможно. Геллерт Гриндевальд был одинок без…», — запись от 28 июня 19**(намеренно подтерто) года.)       Молодые люди в дорогих фраках захлопали ему, соглашаясь со всем сказанным. Геллерт победоносно улыбнулся, а Эмили не смела что-либо говорить, потому что именно в тот момент она поняла, насколько слепа была, доверяя Министерству магии и всем вышестоящим. Им было проще обвинить в безумии пятнадцатилетнюю девочку, чем поверить в возродившегося Темного Лорда. Из страха они стремились подавить Орден Феникса, выступающего против тирании темных сил; Амбридж прислали, чтобы она держала всех на мушке в школе, особенно Поттер и Дамблдора. А Дамблдор своим ненавязчивым поведением и стариковской манерой общения только распалял гнев Фаджа, но Министру не стоило тягаться по уму и смекалке с директором школы, который сам мог занять пост самой верховной власти. Хоть Дамблдор не раз говорил, что ему не нужна власть министра, он — Глава Визенгамота, где решается судьба множества людей день ото дня.       Значит, ему проще вершить суд над отдельными людьми, чем над всем народом? Скорее всего, это так. И Альбус Дамблдор был полной противоположностью Геллерта Гриндевальда, ведь именно Геллерт стремился быть главным над всеми и решать судьбу всех.       — Геллерт, — шепнула она ему на ухо, — я устала, мы можем пойти домой?       Он кивнул.       — Еще пару разговоров, золотце, и мы пойдем домой, — пообещал ей Гриндевальд, легко улыбаясь и касаясь губами ее лба. — Потерпи еще немного.       Ей ничего не оставалось, кроме как покорно согласиться с ним и сесть на свободное место с бокалом вина. К ней тут же подлетели девчонки-сплетницы с перьями в волосах, в дорогих нарядах, корсетах и с твердой уверенностью, что мне нужно найти мужа. Мантии их сверкали от украшений, а дорогая ткань блестела под светом огоньков. Они напомнили Эмили стаю диковатых ярких птичек, способных лишь заливать свои птичьи трели в уши и радовать глаза своим ярким оперением.       — Мэрилин, — хихикнула одна из них, светленькая, — ты же не можешь до конца жизни быть старой девой!       — Да-да, — поддакнула другая, уже с темными волосами и красными побрякушками в волосах. — Ты же не хочешь этого?       Эмили так хотелось сказать этим девушкам, что ни ей, ни Геллерту нет дела, за кого она выйдет замуж. Хотя, скорее всего, ни о каком замужестве и речи быть не может. Отношение Геллерта к различным контактам с другими людьми было порой до абсурда контролирующим: он желал знать, с кем Эмили разговаривала, о чем они говорили, когда, где, как, какой тон.       От этого у Эмили просыпалось раздражение и едва ли не доходило до скандалов. Геллерт миролюбиво сдавал позиции, но при случае напирал снова, показывая своим видом, что ему важно знать все.       Он мог говорить, что это ради их общего дела, ее безопасности и прочее, но Эмили знала, что, помимо желания узнать какую-либо информацию, Геллерт держал ее под чертовски серьезным контролем. Если бы не блоки, поставленные самой магией времени, то он непременно залез бы ей в голову в попытках выяснить все.       В будущем Эмили не всем девушкам придется жить только ради брака и детей, но ей так хотелось бы, чтобы все девушки мира: магглы, полукровки, магглорожденные, чистокровные, — понимали, что они сами являются самым важным в мире и мнение какого-то человека противоположного пола не должно заставлять их менять свои жизненные приоритеты.       — Нет, — натянуто улыбнулась Эмили, — конечно я этого не хочу.       Они тут же начали рассказывать все сплетни, а потом и вовсе стали обсуждать Геллерта и старательно выпрашивать у его сестры, кто ему нравится.       — А в какой позе ему нравится? — вдруг спросила ее самая молчаливая из стайки девушка. Хотя, скорее, уже женщина. Эмили как-то рассказывали, что она была вдовой уже три раза, но она не обратила внимания. До матери Забини ей было далеко.       «Охотница за деньгами, — шептались у нее за спиной. — Невежественная шлюха». Но Лее было все равно. Она давно перестала быть девушкой, ей двадцать пять и она ищет мужа. Огромное состояние и ни капли жалости. Бездетна, но осталась при фигуре и с красотой.       Эмили от ее вопроса едва ли не рассмеялась.       — Фу, Лея, — фыркнула одна из дам. — Ты говоришь омерзительные вещи.       Лея Рейес мечтала выйти замуж за кого-то могущественного и молодого, с красивой внешностью, при деньгах. Геллерт Гриндевальд, несмотря на молодость, подходил идеально.       Эмили едва ли не со смехом осознала, что Геллерт оказался в зоне риска у сомнительных женщин с желанием, чтоб он, переписав все имущество на них, подавился омлетом и умер.       — Он же любит доминировать, да? — продолжала тем временем не знающая стыда Лея. — Любит быть сверху, наверняка, и душить любит…       — Лея! — взвизгнули несколько девушек, и Лея усмехнулась и сделала глоток вина.       Эмили молча разглядывала ее. Вырез декольте, яркие вызывающие цвета, огромные камни в украшениях, броский макияж. Весь ее вид кричал о том, что она хотела привлечь мужское внимание. Расплавиться в нем.       - Он ненавидит броских женщин, которые выглядят как шлюхи.       Девушки потрясенно замолчали, а лицо Леи вытянулось, а после исказилось гневом. Она намеревалась сказать Эмили гадости, но в их женское уединенное пространство ворвался Геллерт, сверкая улыбкой.       - Дамы, дамы, прошу прощения.       Эмили с усмешкой увидела, что все девушки тут же приняли самый благопристойно и приятный вид, нежно улыбаясь. Лея бросала на Эмили гневные взгляды, но от улыбки Геллерта не могла оторвать взляда.       - Мне нужно забрать мою дорогую сестру домой, - сказал Геллерт. - Всего доброго, дамы.       Они стремительно вышли, не дав чистокровным дамам и шанса заговорить с ним.       - Они все хотят твои деньги, - убежденно произнесла Эмили, снимая шпильки из волос. - А одна, Лея Рейс, мечтает, чтоб ты ее в постели задушил.       Геллерт рассмеялся. С тех пор, как они вернулись, Эмили только и плевалась ядом о том, какие все они дуры, шлюхи и как они желают оказаться в постели Геллерта. Его это откровенно веселило и он смотрел на свою вынужденную спутницу с озорным огоньком в глазах.       - Никогда не женись. Никогда.       Лицо Геллерта помрачнело. Но Эмили, старающаяся вылезти из платья, этого не заметила.              - Нет, дорогая, я никогда не женюсь.       И он говорил это не ради нее, а потому что не мог предать свои старые чувства. Но Эмили об этом не знала.       («Геллерт никогда бы не признался, что любил меня, но мы это знали. Он любил меня не так, как мужчина любит девушку, а как брат любит свою сестру. Когда-то, в самом начале, я думала, что влюблена в своего друга, но после встречи с Томом оказалось, что это была моя глупая попытка найти хоть какую-то любовь в мире, где меня по-настоящему знал только один человек — Геллерт. Эта тайна сделала нас близкими, но при этом она давала нам понять, что будет в будущем, и, хоть Геллерт ни разу не заикнулся про свое будущее после нашей судьбоносной встречи, внутри меня таилось чувство, что он давно уже знает исход своей революции и надеется лишь только на изменение ход событий и на Судьбу. Я не верила в Судьбу. Я только знала, что расставание с Геллертом после его проигрыша, возможно, сломает меня на тысячу осколков. Я знаю, что он не умрет, но отсутствие этого засранца с огромным самомнение в моей жизни после его проигрыша только доказывало мне, как сильно я нуждалась в этом человеке и как сильно я любила и была привязана к нему. В его отсутствие мне казалось, что мир потерял свои яркие цвета, я ненавидела всех и пила так сильно, что вкус вина до сих пор остается на моих губах. Том вытащил меня из этого состояния. Я бесконечно благодарна ему за это. И, глядя на Тома, мое сердце обливалось кровью, ведь я знала, что случится и с ним. И что нам предстоит стать заклятыми врагами, но я прятала этот ужас внутри себя, уповая на то, что у меня еще столько времени побыть вместе с ним. До сих пор я верю, что тот Том, которого я знаю и люблю, есть в Волдеморте. И только после того, как я полюбила его, мои идеалы и идеи были разрушены вдребезги. Я изменилась за все время, но именно любовь заставила меня понять, что я никогда не смогу убить Волдеморта, потому что знала, что внутри этого чудовища находится Том. … Да и смею ли я говорить про чудовищ? Ведь я сама являюсь таковым. Как-то раз Геллерт сказал: «Иногда мы становимся жертвами страха, но вера в нас самих всегда будет вознаграждена». Я не знаю, было ли в этом какая-то величественная цель, но именно вера в себя заставляла меня вставать с кровати день ото дня. Я искренне верю, что когда-нибудь смогу доказать, что все смерти от моей руки или по моей вине были не напрасны. По крайней мере, я на это надеюсь», — запись от 6 сентября 19** года.)       Каждый раз, когда Эмили думала о смерти других людей, она считала, что делала это не просто так, а чтобы спасти других людей. Одна жизнь или тысяча других? Жизнь показала ей, что не всегда хорошие получают счастливый конец, а плохие люди то, чего заслуживали. Сириус — хороший человек, но он алкоголик и насильник. Геллерт — террорист и Темный Лорд, но живет и не тужит в Нурменгарде. Конечно, возможно пример не так хорош, но это правда, черт подери.       Сейчас Эмили держит палочку и направляю ее на игрушечный, предназначенный для тренировок, манекен. По просьбе Геллерта она опустила ее и едва удержалась от облегченного выдоха. Все-таки в душе Поттер презирала насилие. После всего, что увидела.       — Какое заклинание ты используешь для обезоруживания человека? — холодным тоном спрашивает Геллерт.       — Экспеллиармус.       — Ослепление жертвы?       — Могу палочку в глаз тыкнуть… Ладно, Коньюнктивитус.       — Это курс основной магии, которую изучают в школе. — Геллерт обошел Эмили и каким-то неизвестным образом встал около уха. — Вас учили Непростительным в школе, м?       Эмили вздрогнула, прикрыла глаза, крепче сжала палочку и ответила, нервно кусая губу:       — Да.       Он усмехнулся.       — Познавательная, однако, у вас школа.       — А то, — согласилась Поттер с усмешкой, вспоминая всю херню, произошедшую во время обучения.       — Убивающее?       — Авада Кедавра, — прошептала она в ответ.       Перед глазами вспыхнул зеленый луч. Эмили помнила, что едва не умерла от заклинания Беллатрисы Лестрейндж. Помнила, как Волдеморт начал пытать Лестрейндж за это.       Эмили помнила, как зеленый луч ударил в грудь Седрика Диггори, и это воспоминание снилось ей в кошмарах.       Геллерт кивнул.       — Убить человека можно и без этих заклинаний, — сказал он. — Я хочу, чтоб ты это знала. Убить человека легко. А вот жить с этим — уже не особо легко.       Она хотела кивнуть, но не сделала этого.       — Я убила человека, но вина постепенно… исчезла, — призналась Эмили. — Как будто ее и не было. Потому что она этого заслужила.       Геллерт промолчал.       — Я убиваю людей и не чувствую вину. Рано или поздно, Эмилия, ты тоже этому научишься. Ничего не чувствовать. Быть хладнокровным.       Поттер повернулась к нему, в упор глядя в разномастные глаза.       — Я не стану убивать людей просто потому, что захотела. Я буду убивать только тех, кто этого заслужил. Я не стану такой. Я не стану…       — Приоритеты меняются, — не согласился Гриндевальд. — Со временем.       Поттер нахмурилась.       — Ты говоришь чушь.       Он покачал головой.       И улыбнулся уголками губ.       — Ты такая невинная, — сказал Геллерт едва ли не с нежностью. — Ты настолько невинна, что тебя хочется защитить от всего мира, укрыть одеялом и оберегать, оберегать и еще раз оберегать. Я не могу поверить, что ты убила человека. Но все равно… Не умирай, прошу тебя.       — Конечно, — фыркнула Эмили, закатывая глаза. — У меня же есть хоть какой-то инстинкт самосохранения.       А потом Геллерт показывал, как правильно использовать темные проклятия на манекене.       («Когда я думаю обо всем, что мы сделали с Геллертом, я думаю о всей лжи, что и мне, и ему пришлось много врать. Ложь была частью нашей жизни во время революции, способ выжить. И, возможно, именно эта ложь стала одним из спусков нашего дела. Какова цена лжи? Кого винить? Не имеет значения. Дело не в том, что мы путаем ее с правдой. Самое опасное то, что, если долго слушаешь ложь, совсем забудешь, как выглядит правда. И что нам остается? Нам придется оставить даже надежду на правду и утешать себя сказками. И неважно, кто герой в этих сказках. И Геллерт оказался в этой сказке злодеем, а я повисла на волоске между героем и злодеем. И это омерзительно. И еще я не знаю, кто я сама. Это тоже отвратительно, хоть и не так, когда на твоих руках течет кровь невинного человека», — запись от 26 августа 19** года).