Грешница

      («Создателем Амотренции был Лавренций Дю Мор, мастер зелий времен древнего алхимического сообщества, ныне забытого и поглощенного временем.       Лавренций был не просто алхимиком - поэтом своего дела. Его зелья шептали, дышали и жили, словно сотканы из самой души. Однако судьба, как часто бывает, шептала и ему.       Однажды в тенистом лесу Бросельянд он встретил существо из легенд - вейлу по имени Лирель. Она была не просто прекрасна: ее присутствие опьяняло, как вино, глаза сияли луной, а голос напоминал шелест майского ветра. Лавренций пал перед ее чарами без остатка.       Некоторое время они жили вместе - в доме из резного дуба, среди трав и книг. Но сердце человека - зыбкая стихия. Его любовь, столь пылкая поначалу, начала тускнеть. И Лавренций, осознав это, ужаснулся: не только страх потерять Лирель, но и уязвлённое самолюбие толкнули его к созданию зелья, которое заставит любую женщину видеть в нем объект вожделения.       Так родилась Амортенция.       Зелье было совершенством: перламутровое, с запахом мечты каждого, кто вдохнёт его. Оно действовало безотказно. Все, кто пробовал - женщины всех мастей и сословий - пылали страстью к Лавренцию. Все, кроме одной.       Лирель.       Ее вейлья сущность была сильнее чар, искусственных и лживых. Когда она поняла, что чувства Лавренция более не принадлежат ей, что он пытался подменить истинную любовь иллюзией, её гнев был безграничен. Она не закричала, не заплакала - лишь прошептала слова прощания на ложе и разорвала любовника.       С тех пор зелье осталось, а имя его творца почти забыто. Но где-то в старинных книгах, в пыльных углах библиотек, еще можно найти выцветшие записи.       Секреты алхимии. Сборник. Год выпуска стерся. Последним человеком, кто брал книгу, был Том Реддл.)       Утро начиналось с запаха поджаренного хлеба и тыквенного сока, разливавшегося по Большому залу. Студенты заспанно подтягивались на свои места за длинными столами факультетов, украденными полушёпотами перебрасывались новостями, а кто-то всё ещё дописывал домашнее задание, буквально на краю времени и терпения.       Филины хлопали крыльями под сводами, доставляя письма — кто-то получал конфеты от мамы, кто-то - выговор от отца. Один раз на стол слизеринцев упал носок, причём без пары. Об этом говорили весь день.       Вальбурга сидела в окружении однокурсников, смеялась над шуткой брата, бросала взгляды на Ладонну, которая в очередной раз искала жертву для своих любовных игр. После она услышала смех и крепче сжала вилку.       С каждым днем терпение Вальбурги приближалось к невозвратной точке кипения. Глядя на Шарлотту Найт, она до скрежета сжимала белоснежные зубы, пыталась углядеть во француженке хотя бы что-то, что могло бы опозорить ее на долгие годы.       Но не находила.       Розье, как самая последняя дура, ходила под ручку с Найт, смеялась и искрилась радостью, что выводило из себя Вальбургу еще больше. Только вот слепой оказалась Элла, не замечая, что яркие глаза ее обожаемой Шарлотты искрятся вовсе не обычным весельем, свойственным подросткам.       Будто хищный зверь Шарлотта прищуривалась на несколько мгновений, выискивая в лице напротив черты или эмоции, а после также беззаботно смеялась. Иногда ее черты лица искажала серьезность, делая ее лицо фарфоровым. Словно дорогая кукла стояла Найт возле окна, чтоб солнце, выглядывающее из-за туч, обрамляло ее профиль своими редкими лучами, делая из заплетенных золотых волос корону, а из черт лица - незабываемое зрелище, пленяющее взгляд.       Вальбурга видела в ее волосах лишь дешевое золото, продающееся у цыган-вампиров в таборах, катающихся по свету, а на лицо старалась не смотреть - тошно становилось сразу же.       Блэк ни за что бы не призналась, что искала в собственном облике изъяны. Ведь ее кровь, наичистейшая кровь волшебников, не допускала того, чтоб в лице, на теле или даже в речи были изъяны, презираемые всеми Двадцатью Восьмью. Блэки - негласные короли Британии. Волшебный мир считался с их богатой генеалогией, считался с мнением, заискивался, искал способы стать ближе.       Вейлы не в почете у волшебников по ряду причин, но основная - мужчины. Похотливые животные, желающие плотского удовольствия, ставшие для вейл находкой и проклятием.       Амортенция, напиток, который мог заставить любого сойти с ума от любви, был создан для того, чтобы повторить влияние вейл на разум человека. Соблазнительницы могли тронуть сердце любого, кроме женщины, но и те порой оставались в негласном восхищении от красоты вейл.       В Хогвартсе репутация Вальбурги - безупречна. Холодная красота, высеченная на ее лица годами скрещивания чистокровных, пленяла взгляды. Гордость не позволяла ей в чем-либо сомневаться.       Но Вальбурга сомневалась. Очень часто.       Слизеринка знала с детства, что ей уготовано стать женой чистокровного волшебника, которого ей выберут родители, основываясь целиком и полностью на его генеалогическом древе, на его кровь, но в тайне она мечтала о Томе Реддле. Красивом юноше, который был подобен самой тайной сладкой мечте, о которой распутные девицы болтают в темноте спальни, но она знала.       Полукровке не место среди Блэков. Таков негласные закон. Чистота крови превыше всего.       Когда стало известно, что Вальбурга женится на кузене Орионе, то решила, что хотя бы что-то, но она получит. Жаркие ночи с Томом Реддлом - вот то, о чем грезила молодая студентка ночами, скрепляемая девичьими обетами своей семьи. Орион, старше ее на год, смотрел на нее незаинтересованным взглядом темных - совсем как у Вальбурги - глаз и только и сказал:       - Делай что хочешь, Вал.       Ему было все равно будет ли она девственницей на супружеском ложе, ведь они всего лишь должны принести в род детей, которые укрепят их семью в магическом мире. О любви, понимании и уважении речи не шло.       И слизеринка закрутила с Томом Реддлом роман, продолжающийся больше года. Но он перестал приходить после появления Шарлотты Найт. Блэк подозревала, что он ходит к ней, к этой вейле, но ошиблась.       - Мы должны оставаться друзьями, Вальбурга, - мягко произнес Том Реддл, поправляя ее прядь выбившуюся из прически, заправляя мягко за ухо. - Скоро ты закончишь Хогвартс и у тебя будет свадьба. Роман был нашей общей отдушиной, но теперь нам обоим нужно вспомнить об обязанностях.       Темный коридор Хогвартса мгновенно наполнился холодом, словно тысячи дементоров были вокруг нее, забирая ее душу и сердце, но Вальбурга была непоколебима:       - Я согласна, Том, - улыбка тронула ее губы. Ни за что она не покажет перед ним слабости.       «В конце концов он всего лишь полукровка», - утешала себя Вальбурга. Но кровь Слизерина текла в нем, полукровке, и горечь заполняла рот Блэк.

***

      Вальбурга, сжав тонкие пальцы в кулак, до боли впив ногти в ладони, стояла у окна Слизерина, глядя вниз, на школьный двор. Шарлотта снова была там. Смеялась, легко перекидывая золотую косу за плечо. Элла Розье рядом - как преданная собачка, ловящая каждое движение, каждую улыбку своей новой подруги.       «Как легко ты заменила меня, Элла», — подумала Вальбурга с неожиданной горечью. Но слова эти остались беззвучными. У Блэков не принято жаловаться. Они терпят. И ждут.       Чистокровные росли в узком кругу и знали друг друга с детства, с колыбели. Играли вместе в детские игры, посещали приемы и делились шепотками. Они были единым целым, пока не выходили замуж и не начинали вражду. Блэк никогда не любила Розье, видя в ней слабохарактерную дочь великого рода, но сейчас чувствовала вкус поражения.       Ведь выбрали совсем не ее, Вальбургу, а какую-то...       Полукровку с вейловой кровью.       Иногда она ловила себя на мысли, что хочет подойти к Шарлотте и сказать ей все - высказать презрение, сорвать с ее головы венок из чужих восхищений и растоптать. Но всякий раз, когда их взгляды случайно встречались в коридоре, Найт лишь чуть улыбалась уголком губ - и в этом движении было все: вызов, снисхождение и тонкая игра превосходства.       Такая улыбка действовала на Вальбургу хуже проклятия. В ней не было ни страха, ни уважения, ни даже притворного интереса. Шарлотта смотрела на нее как на тщательно отполированную реликвию - красивую, ценную, но бесполезную.       Вальбурга знала, что подобное снисхождение опаснее любого унижения. Оно съедало изнутри, отравляло даже самые простые мысли. Её гордость, выстроенная на крови, древности рода и холодной красоте, рушилась при каждом взгляде Найт.       И все же она держалась.       Слухи о Шарлотте росли, как зловонный плющ. Кто-то шептал, что отец у неё был простолюдин, кто-то - что мать сбежала из рода дель Аккоров и скрывается в Франции. Но ни одна тень прошлого не омрачала её сияние. Она жила с тем беззастенчивым великолепием, которое от природы было даровано вейлам - и которое так раздражало Вальбургу.       Певица, любимица, красавица, гордость, любовь, внимание...       А потом Вальбурга увидела Тома Реддла и Шарлотту Найт, стоящих рядом, но не так близко, как они могли бы, и холод сковал сердце Блэк.       Они стояли у мраморной колонны на ночном четвертом этаже, где старинные гобелены прикрывали заколдованные проходы. Необязательно было слышать слова - между ними витала напряжённость, словно воздух трещал от возможного прикосновения, которого не случилось.       Шарлотта смотрела на Тома с тем самым выражением, которое Вальбурга так хорошо знала - заинтересованным, притягательным, уверенным. Но и Том, в своей обычной, почти пугающей сдержанности, не отводил от нее взгляда.       Не слишком близко.       Но и не достаточно далеко, чтобы это не причиняло боли.       Холод сковал сердце Вальбурги, как ледяной коготь, медленно вонзающийся в грудь. Сердце - то, что не должно болеть у Блэков. Оно должно быть выточено из стекла: прозрачное, без изъянов, но не разбиваемое.       Но сейчас она ощущала, как стекло трещит.       Том был её мечтой. Тёмной, запретной, но такой желанной. Он никогда не смотрел на неё с нежностью - лишь с интересом, с тем уважением, которое исходит от хищника к другому сильному хищнику. Но теперь этот интерес, казалось, начал расцветать в ином направлении - к золотой косе, к голосу с легким акцентом, к лицу, что ловит свет, как драгоценный камень.       Вальбурга отвернулась.       Коридор тянулся бесконечно. Каждый шаг отдавался в висках. Внутри разрасталась тишина, вязкая и густая, как зелье перед тем, как оно начнёт кипеть. Вальбурга знала эту тишину. В ней жили все ее слова, которые никогда не были сказаны. Все крики, которые она не позволяла себе. Все чувства, которые невозможно было выговорить без того, чтобы перестать быть Блэк.       Она вернулась в спальню, не зажигая света. Занавески на кровати остались распахнутыми, луна скользила по полу молочно-белым пятном. Рядом спала Дарси Селвин, дыша ровно, почти беззвучно. Вальбурга присела на край своей постели и долго смотрела в пустоту.       Не слишком близко. Но и не достаточно далеко.       В памяти снова всплыло лицо Шарлотты. Как она чуть наклонила голову. Как уголок губ дрогнул. Как Том сделал полшага вперёд. Это было достаточно. Достаточно, чтобы сломать.       Она чувствовала не ярость. Не ревность. Это было нечто глубже. Что-то, что невозможно было объяснить даже самой себе. Шарлотта отнимала не людей. Она отнимала внимание. Пространство. Свет.       И если раньше Вальбурга могла оставаться выше, теперь она впервые почувствовала - в ней самой возникла трещина. Не на поверхности. Внутри.       Она легла спать, а на утро отправилась на занятия, сдавая идеальные эссе Слизнорту и Бири. Отработала стойки и заклинания у Мэррисот. А после обеда заглянула в библиотеку, пока Ладонна Забини отправилась с Харви, кузеном злополучной Шарлотты, и Рупертом на турнир по шахматам. Посмотреть на Тома и его соперника.       После библиотеки слизеринка мерным шагом, с письмом в руках направилась в совятню. Письмо жгло руки, но Блэк не могла по-другому.       И через несколько дней флакон был у нее в руках.              Она попросила декана о том, чтобы повторить некоторые зелья шестого курса, для сдачи ЖАБА. Благо, окно как раз совпадало с занятиями слизеринцев и Слагхорн с радостью согласился помочь Блэкам. Ей он никогда не отказывал.       Вальбурга знала, что Амортенция может быть опасна. Особенно для тех, в чьей крови текут древние чары очарования, как у вейл. Но она не знала точно, насколько. Или знала - и предпочла забыть.       Блэки не пачкают руки - они договариваются. У Тибальта Нотта, выпускника, сына побочной ветви Ноттов, с грязными ногтями и жадными глазами, можно было достать все. Даже то, что хранится под замком в запрещённом разделе.       Флакон был крошечный. Прозрачное, искрящееся, перламутровое. Запах - острый, до боли знакомый: мокрая земля после грозы, кожи старых книг, и что-то еще...       На следующий день, в классе зельеварения, Вальбурга стояла чуть позади, когда профессор Слагхорн отвернулся, обсуждая с Грэмом Монтегю пропорции в противоядиях, при этом оживлённо жестикулируя, едва не сбив колбу с чабером.       Свет от ламп, подвешенных к потолку, играл на стёклах бутылочек, расставленных на полках: то алые, то мутно-зеленые, некоторые - с плавающими внутри ингредиентами, похожими на мертвые глаза. Бульканье, шорохи, скрип пера о пергамент - все было, как всегда.       Том неподалеку обсуждал что-то с Малфоем. Блэк никогда не вникала в их разговоры.       На столе у Шарлотты уже стояло начатое зелье - простое, обезболивающее, которое варят почти вслепую. Все было идеально.       Капля. Только одна. Легкое движение руки - и Амортенция вливается в зелье, словно никогда и не была отдельно.       - А теперь, прошу, мисс Найт, попробуйте зелье, а после выпейте противоядие! Я более чем уверен, что у вас идеальное зелье!       Шарлотта, ничего не подозревая, берет ложку и пробует - как требует профессор. Мгновение - и она замирает. Глаза расширяются. Румянец сходит с лица. Пальцы дрожат.       - Шарлотта?.. - Друэлла Розье поднимается с места, но девушка уже оседает на пол, схватившись за горло.       Слагхорн бросается вперёд. Крики. Паника. Кто-то зовёт мадам Розмари, новую медиведьму Хогвартса.       Но Вальбурга не двигается.       Она смотрит. Просто смотрит, как Шарлотта корчится на каменном полу. И лишь уголок губ дрожит. Не от страха. От чего-то другого - куда более сложного.       И теперь улыбается Вальбурга.       Но недолго.

***

      Том заинтересовался в Шарлотте напоказ всем, особенно Блэк. Он понял, кто стоит за отравлением Найт с самого начала. Не мог не заметить как блестят черные глаза семикурсницы, как вздымалась ее грудь от гордости и как она улыбнулась, глядя на умирающую.       Если бы не Рихтен, то кто бы помог Шарлотте? Безоар - отличное противоядие, а Амортенция, которую, как после выяснил директор, подбросила Яксли, для вейл - яд.       Подставить кого-то, обмануть, бросить вызов и уйти в тень - обычное поведение для Блэков, владеющих всем, но не решающимся показать свое гнилое нутро напоказ. Том прекрасно понимал это и принимал, но сейчас он почувствовал отвращение.       Староста поставил цветы рядом с койкой Шарлотты. Красивый жест, принятый за страстные ухаживания медиведьмой Джейн Розмари. Том некоторое время посидел возле спящей, отмечая, что ее спокойные черты лица весьма притягательны, и после вышел, попрощавшись с мадам Розмари и кивнув некоторым больным. Хлюпающая носом третьекурсница Олив Торнсон смотрела ему вслед едва ли не с восхищением.       Ему необходимо было пройти в библиотеку, а после подойти к Слагхорну. Бедный декан, на чьем уроке случилось покушение на жизнь известной студентки, стоял на перепутье: помочь Розье, которая клялась чем могла, что зелье было не ее, или же оставить мольбы дочери чистокровной семьи без внимания. Конечно, родители Розье уже заступились за дочь и разбирательство шло несколько дней.              Впрочем, Том был уверен, что профессор, как и Дамблдор с Диппетом, прекрасно понимали, что это все - дело рук Вальбурги Блэк, но доказательств у них не было. Скорее, Блэк скажет, что Яксли выбрала идеальный день, чтобы оболгать ее. Яксли стояла рядом с Найт и пустой флакон от зелья был у нее в сумке, а Вальбурга позади. И кто же теперь будет виновен больше?       Он знал Блэк. Знал, насколько она горда, амбициозна, умна. Знал, как смотрела на него - как на нечто, что можно покорить, взять, удержать. Но он также знал: Блэки не прощают отказа. Они действуют - тихо, точно, жестко.       Раздражение хлынуло потоком по его венам. Он уже несколько месяцев держит в голове мысль, что этих чистокровных наглых отпрысков древних родов нужно держать как следует за поводок. Но достойную удавку он пока еще не нашел.       Впрочем, вскоре он найдет чем привязать к себе свой маленький клуб для внеклассных занятий.       Позже, в пустом коридоре, Том подошёл к Блэк, назначив встречу короткой запиской. Не спеша. Без приветствия. Без предисловий.       Она была красиво одета, элегантно, и слегка подкрашенные глаза смотрели на него с осторожностью и свойственным Вальбурге лукавством.              - Ты сделала это, - сказал он. Тихо. Безэмоционально. Почти шепотом.       Вальбурга не ответила. Но в ее взгляде мелькнула тень, а поджатые на секунду губы говорили за себя. Она нервно дернула за серебряную вышивку на мантии.       Он продолжил:       - Я понимаю стремление к власти. К вниманию. К… признанию. Но то, что ты сделала - это слабость.       - Слабость, - повторила она с усмешкой. - А если это было просто предупреждение? Чтобы напомнить всем, кто здесь достоин уважения?       Он чуть склонил голову, не отводя взгляда.       Уважение? Вальбурга испытывала огромную зависть. И уважение для нее значило ровно ничего, ведь она - Блэк. А Блэки с чужим мнением не считаются.       - Если ты хотела внимания - ты его получила. Только не того, которого стоит добиваться.       Вальбурга почти не дышала.       - Теперь ты мешаешь. Никогда больше не действуй за моей спиной, Вальбурга, иначе последствия могут быть тяжкими.       Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь.              Вальбурга осталась стоять в пустом коридоре. В ее груди что-то гулко стучало. Не страх. Не гнев. А горькое, невыносимое чувство: он увидел ее - по-настоящему. И отвернулся.       А снаружи начинался дождь. Капли ударялись о стекло медленно, словно кто-то стучал в окно.       На следующий день отец Яксли и ее мать со старшей сестрой трагически погибли во время пожара. Пожар. Дом, словно выдохнув последний раз, обрушился на себя. Официально - случайность. Неосторожное обращение с магическим пламенем. Неофициально - слухи. Много, злобных и разношерстных.       Газеты, доставленные утренней почтой, развернулись по столам, словно чёрные платки. На первых полосах - фотографии обугленного поместья Яксли, закопченные останки фамильного герба, и аккуратная, почти равнодушная подпись: «Пожар в поместье Яксли. Погибли три члена семьи. Причины устанавливаются.»       Говорили тихо. Шёпотом. В уголках классов. За колоннами. В библиотеке, между полками, где пахло пылью и сухим пергаментом.       «Ты слышал?.. Говорят, это знак.»       «Он снова действует. В Британии.»       «Это почерк Гриндевальда. Или его людей.»       Слухи расползались быстро, как дым от пожара. И ученики, страшащиеся войны, теперь сидели на нервах. Магглорожденные, давно познавшие вкус пепла и бомб, молчали, поджав губы. Боялись, что хрупкий магический мир тоже станет частью кровопролитной вражды.       Шарлотта, получившая огромную порцию поддержки, теперь и вовсе пропадала в своей комнате, с кузеном. Ее редко можно было увидеть без Рихтена после занятий.       Директор и профессора стремились отвлечь студентов от разговоров. И тогда было решено устроить бал-маскарад. Через месяц. Альфард пошутил, что теперь вечеринки Слагги не только для избранных, кто-то заговорил про платья и достал каталоги, а кто-то и вовсе шептался о кавалерах. Гриффиндорцы бросали на слизеринцев злые взгляды. Когтевранец с третьего курса спрашивал про заклинания у пятикурсника. Все возвращалось медленно на круги своя.