Грешница

      - Совсем не обязательно было убивать Яксли. - Эмили отпила из кружки холодное пиво. Она прищурилась, наблюдая, как Гриндевальд, развалившись на деревянной скамье, медленно выпускает кольца густого дыма из большой, грубо скрученной сигары. Он улыбался - не ей, а собственным мыслям, в которых, возможно, Яксли никогда и не был человеком.       Геллерт, решивший не слишком часто светиться возле Хогвартса, потому что Дамблдор из-за происходящих событий на фронте стал посещать Хогсмид, присматривая за младшекурсниками, выбрал непримечательную деревушку подальше от Хогвартса.       Они укрылись на самой окраине Портнея - неприметной деревушки, что затерялась в южных границах магического мира. Ученики Хогвартса сюда не заходили: слишком далеко, слишком скучно, а по слухам, и вовсе опасно. Местные не расспрашивали чужаков - им попросту не хотелось знать что-то из мира, к которому они не привыкли.       Жизнь в Портнее текла медленно, будто вязкое зелье, сваренное на закате. Кирпичные дома, покрытые инеем, прятались под белыми шапками, дым из труб поднимался ровно и мирно. Никто не замечал, как в самом дальнем углу паба оседали тени - ни бармен, ни редкие посетители. В их мире таких, как Геллерт и Эмили, лучше было не видеть вовсе.                    Гриндевальд откровенно скучал: завоевания становились все проще, многие из Министерства начинали перебегать на его сторону. Маги, что клялись в верности своим министрам, теперь писали ему - коротко, с долей лести, с дрожью, отнюдь не от страха. Он привык к победам, и они стали обыденностью, как омлет по утрам.       Он не хотел просто подчинить. Геллерт хотел сломать - с элегантностью и смыслом. Чтобы никто не остался равнодушным, чтобы само понятие «нейтралитет» стало невозможным.       - Нам пора поговорить о Хогвартсе, принцесса. Я слишком долго позволял тебе играть в своей игре, закрывая глаза на то, что ты творишь. Сейчас мне нужно знать, поможешь ли ты мне завоевать Хогвартс?       Эмили взглянула на него из-под капюшона, не отвечая. Она знала: если он начинает говорить вслух, значит, решения уже приняты.       - Время еще не пришло, - все же ответила она. Поджала губы, понимая, что такой нелепый аргумент его не устроит.       - Хогвартс слишком долго оставался нетронутым, - продолжал он, медленно крутя кольцо на пальце. Действительно не услышал. - Это место, где магия живет вне времени. Если я сломаю Хогвартс - я сломаю саму идею волшебства, разрушу представления о безопасности.       Он говорил спокойно, почти лениво, но в каждом слове чувствовалась холодная решимость.       - А Дамблдор? - тихо спросила Поттер.       Улыбка скользнула по его лицу, словно тень от пламени.       - Альбус был бы идеальным союзником... Но раз уж он выбрал быть преградой, - Геллерт поднял взгляд, и в его глазах вспыхнуло что-то острое и забытое, - значит, станет памятником.       Он хохотнул своей шутке, но Эмили знала, что ему не смешно. Сколько еще он будет лелеять свою прошлую мечту разделить правление с Альбусом и вспоминать жалкие летние месяцы? Поттер было жаль его, отчасти потому, что она сама прекрасно знала, какие корни могут вплести в душу прошлое. Но она слишком хорошо знала Геллерта.       Эмили допила горькое пиво. Обычно она предпочитала вино, но здесь оставался лишь ее нелюбимый сорт.       - Геллерт еще не время.       - Время придет, когда ты это скажешь? Кем уж ты себя возомнила, принцесса?       Эмили скрипнула зубами. К сожалению, они знакомы чуть больше сорока лет и слишком хорошо друг друга знали.       - Никем особенным, - ровно ответила она, скрывая злость. - Но я - та, кто знает, когда тебя поставят на колени. А когда будут аплодировать стоя.       Он фыркнул. Усмехнулся. Пальцы небрежно играли с огоньком на кончике сигары, будто он и вправду держал в руках всю власть - и мог ее выкинуть, если станет скучно.       - Ты стала смелой, принцесса, - сказал он негромко. - Раньше ты просто слушала.       - А раньше ты знал, что делаешь, - парировала она и подалась вперед. Капюшон отъехал, обнажая блондинистые волосы.-— А теперь ты пялишься на карту, как мальчишка с новой игрушкой. Хочешь Хогвартс? Хочешь Лондон? Отлично. Но ты начал терять терпение. А вместе с ним - и разум.       В пабе кто-то громко засмеялся у барной стойки. Кто-то другой чихнул. Жизнь продолжалась, как ни в чём не бывало, а за их столом пульсировала тишина.       Геллерт наклонился к ней чуть ближе, и голос его стал мягким, почти ласковым:       - Ты говоришь красиво, Эмили. Но если ты забыла, кто из нас прорвал стены неприступной Греции... Напомню.       - А если ты забыл, кто вытаскивал тебя из Альзаса, когда ты валялся в крови среди мертвецов, - спокойно ответила она, - напоминать не стану. Сам вспомнишь. Позже.       Геллерт вздохнул. Согласился, пусть и не сказал ничего.       - И все же Реджина Яксли меня не травила, - продолжила Эмили. - Это сделала Блэк. Она единственная меня ненавидит настолько, что готова была отравить.       Конечно, ему это тоже выгодно: возможно, Яксли не раз уже делали просчеты, а Геллерт их наказал. Но все это выглядело слишком подозрительно и бросало на Шарлотту Найт тень. Слухи могут легко появиться, стоит связать одно с другим, а ей этого не нужно. Никто не знал о связи Гриндевальда с ней.       Эмили вздохнула, откидывая волосы с лица. Да, именно это и пугало ее. Слухи могли легко перерасти в нечто большее, особенно если кто-то начнёт связывать неочевидные детали       Геллерт снова откинулся на спинку скамьи и проговорил:       - Значит, Блэк.       - Значит, Блэк, - эхом подтвердила Эмили.       Она знала, что Блэк неравнодушна к Тому Реддлу, поэтому она начала весь этот спектакль с зельем. Конечно, Эмили не отравилась от Амортенции, это бы не сработало. Крови вейл в ней не было ни капли. Но зато в руке был яд, который сработал как надо, когда она аккуратно проткнула иголкой ладонь и попала каплей змеиного яда на ранку.       Проваляться несколько дней в Больничном Крыле, обдумывая свои дальнейшие действия, а после бросать украдкой взгляды на Реддла. Если бы не глупая помолвка, то она могла бы в открытую вести с ним любые разговоры, но...       Ей было отчасти противно. Убийца, еще не совершившего убийства, перевернувшее ее жизнь, смотрел на нее так, будто видел всю ее суть, будто знал, что порой шрам, связывающий их больше, чем любые цепи. Сломал ее жизнь или дал ей начало? Она не могла больше видеть своей жизни без Геллерта, без этого простого времени, когда магловские технологии не захватили мир, испугав магов.       Сейчас время, когда магия ещё имела вкус - густой, терпкий, теплый, как кровь на губах. Когда взгляд Геллерта был не просто опасностью, а обещанием. Ее душа, словно зеркалом, отражала все, что он в себе нес: жажду, разрушение, идею. Ей было отчасти противно - но ведь и любовь, по-настоящему глубокая, всегда на грани отвращения, боли, самоуничтожения.       Каждый раз, глядя на Тома Реддла, она была в огромнейшем замешательстве: красивый юноша, который своей харизмой мог одурманить любой разум, стал безносым чудищем, скалившийся острой ухмылкой.       И всё же, в его глазах - в тех черных, бездонных глазах, в которых не отражалось ни одного огня, - она порой улавливала нечто родственное. Что-то, что не позволяла себе называть. Том был другим. Не как Геллерт. Геллерт был огнем - манящим, всепоглощающим, влекущим к гибели. Том - тьма. Тихая, скользящая, ползущая в трещины души и разрывающая изнутри. С ним нельзя было спорить. С ним можно было только подчиниться - или исчезнуть.       Она не знала, что страшнее: то, что когда-то восхищалась Геллертом, или то, что сейчас, спустя годы, в Томе - в Лорде Волдеморте - она узнавала его отблеск.       Эмили с улыбкой сказала наконец:       - Я сама разберусь с Блэк. В конце концов, единственное, чем дорожат Блэки - это семья.       

***

      «Уважаемая госпожа Мелания Блэк,       Прошу простить дерзость этого письма. Мне неизвестно, как Вы отнесётесь к словам от незнакомки, но меня движет не злоба, а искреннее желание оградить Вашу семью, столь древнюю и благодородную, от дальнейшего позора. Сомневалась долго. Писать или молчать? Но истина, как Вы, быть может, согласитесь, всё равно выходит наружу, а потому лучше, чтобы она пришла от того, кто ещё хранит остатки уважения.       Речь пойдёт о вашей дочери, Вальбурге. Девушка, несомненно, умна, волевая и горда, как и подобает Блэку. Но сердце ее, увы, сбилось с пути, который Вы, верно, с ранних лет стремились ей указать. Она связана - связана не просто дружбой, но романом - с юношей, кровь которого не соответствует вашей чести. Полукровка. Полукровка, не стесняющийся своего происхождения, и, более того, осмеливающийся говорить о равенстве. Их часто видели вместе: в «Трёх мётлах», в коридорах Хогвартса, в часы, когда, по слухам, мисс Вальбурга покидала спальни под предлогом дополнительных занятий.       Вы можете счесть это юношеской глупостью. Однако поверьте - в ее глазах нет легкой игры. Там решимость. Там, осмелюсь сказать, - опасность. Ведь если глава семьи Блэк будет опозорена выбором дочери, какое уважение останется к остальным?       Мое имя - не имеет значения. Я не прошу благодарности. Мне достаточно знать, что Вы, женщина традиций и чести, предпримете нужные меры. Пока ещё не слишком поздно. С глубочайшим почтением, Та, кто всё видела, но предпочла не судить — лишь предупредить.»       

***

      Том был недоволен.       Прошлое собрание Пожирателей закончилось тем, что, как сказал Альфард, не особенно стремящийся быть среди Пожирателей, но из-за давления сестры оставшийся здесь, Вальбургу забирают домой до замужества и ЖАБА она будет сдавать в Министерстве.       Эван Селвин выразил мнение, что, возможно, ее жених захотел побыть с невестой до свадьбы. Очень пошлое замечание. Многие ему рассмеялись, но лишь потому, что Альфарда среди них не было. Был бы тут кто-то из Блэков, то чистокровки бы не стремились сказать что-либо в сторону многоуважаемого древнего рода.       Когда-то в этом кабинете проходили уроки зельеварения, но теперь Наследник Слизерина собирал здесь своих последователей. В комнате, освещенной тусклыми огнями свечей, царила тишина.       Ладонна Забини нервно махала веером, стараясь не смотреть Тому в глаза, постукивала ноготком по крою деревянного стола и кусала губы. Несомненно, она знала, в чем проблема.       Вальбурга Блэк не смогла держать свои тайны при себе.       Или же кто-то рассказал ее секреты.       Он размышлял. Он не задавал вопросов, не требовал ответов. Сейчас он позволял молчанию делать свою работу. И в этом молчании, внутри собственной головы, он начал разбирать все части.       Сидевшие Пожиратели, молодые наследники известных аристократических семей, владеющие редкими фолиантами и обладающие властью, которую он так желал, смотрели на него со страхом и обожанием. Многие из них не стали бы даже думать о том, чтобы покуситься на кого-то из Блэков.       Нет. Это не могла быть Друэлла. Розье была слишком… прилизанной. Слишком вежливой. Она из тех, кто искренне ищет поддержку во всех и каждом, а под напусклой уверенностью таилось дитя, не способное сделать шаг против чужой воли. У нее хватило бы хладнокровия смотреть, как кто-то тонет - но не толкнуть. И тем более - не написать письмо матери Вальбурги с подробностями, которые могли бы все разрушить. Да и мотив довольно прозаический - детская дружба. Что такое дружба в мире, полном связей и лжи?       Розье слишком ценила честь, чтобы поступить подобным образом.       Долохов? Нет. Он бы так не стал. Если бы у него была причина разобраться с Вальбургой, он сделал бы это открыто. Он не любит прятаться. Сказал бы в лицо. Устроил бы скандал, вызвал на дуэль, подставил бы ее перед другими, сделав посмешищем. Но точно не стал бы писать письмо ее матери. Это не его стиль. Он груб, упрям, слишком прямолинеен, чтобы возиться с подковерными играми. Долохов действует быстро и грубо, не разменивается на мелкие подлости. И уж точно не стал бы сдерживаться, если хотел бы кого-то уничтожить.       Харви Рихтен? Вряд ли. Он осторожен. Умен, собран, и, в отличие от многих здесь, действительно думает о будущем. Не ждет, что кто-то откроет ему дверь в Министерство и посадить на заготовленную подушечку. Хочет быть целителем, и, похоже, не просто хочет, а готовит себе путь заранее. Безупречная дисциплина, точность, почти болезненная аккуратность в работе. Он не стал бы рисковать, отправляя анонимные письма, вмешиваясь в чьи-то семейные дела. Не его метод. Он молчит, смотрит, подстраивается, ждет момента. Харви действует по инструкции. Он не тот, кто дергает за нитки. Он тот, кто держит себя в руках, пока нитки не станут стерильными. А также... он слишком привязан к мнению Шарлотты. Без нее он не сделал бы и шага.       Том замер и на его лице отразилась пугающая улыбка. Некоторые из собравшихся нервно вздохнули.       Слишком новая. Слишком наблюдающая. Слишком много внимания - не только к нему, но и к тому, что его окружает. Она не задаeт вопросов, она слушает. Француженка слишком часто оказывается там, где еe быть не должно. И уж слишком быстро стала удобной для всех. Все еe любят, даже те, кто раньше не смотрел ни на кого. Шарлотта улыбается, поeт, улыбается снова, но в этой улыбке Том всегда чувствовал что-то неуловимое - тонкий налeт превосходства.       Да, Шарлотта. Та самая, что недавно отравилась. И которая смотрела на Реджину Яксли так, будто знала, что та ничего не делала.       Но никак не помешала тому, чтоб ее прилюдно осудили.       Вальбурга травит Шарлотту.       Шарлотта пишет письмо матери Вальбурги.       Вальбургу отправляют домой.       Совпадение?       Слишком чисто. Слишком изящно. Почерк не женский, но и не мужской. Том бы сказал, что почти дипломатический. Это была месть, оформленная в шелке. И кто бы ни писал письмо - он знал, куда оно попадeт и какие последствия вызовет.       Шарлотта, Шарлотта...       Шарлотта Найт была слишком многообещающей, слишком яркой, чтобы оставить ее в стороне. Она могла бы стать одной из его самых сильных сторон, если бы только ее подчинить.              Том понимал, что она могла бы стать верным инструментом в его руках, но сначала нужно было ее... приручить.       Лгунья.              «О, Том, но я ведь и тебя не боюсь».       Она была амбициозна, известна, и Том знал, что ее власть может быть полезной, но только если она будет под его контролем. В её взгляде было что-то, что Том давно не встречал.       Она смотрела на него с нескрываемой ненавистью.

***

      Конечно, она не могла оставаться долго невестой злаполучного...       Ох, она забыла его имя.       В любом случае он уже мертв. Зачем ей его имя?       Убит прямо во время церемонии награждения Ордена Сейра. Убит лично Гриндевальдом на глазах у толпы, размазанный по сцене, словно кусок мяса.       Она не чувствовала сожаления. Он был для нее лишь инструментом, и, как все инструменты, он был уничтожен, когда перестал быть нужным. Для Эмили это был просто очередной момент в ее игре, которая с каждым днем становилась все более сложной. Обычная смерть, ничем не примечательная. Она продолжала смотреть, как его тело забирают, и не испытывала ни радости, ни боли.       Какая боль может быть? Это же идиотизм. Геллерт, конечно, постарался на славу, но Эмили понимала, что Гриндевальду было скучно и он захотел показать свою жестокость миру. Поттер считала это... слишком.       У нее не было сил противостоять его мнению, потому что он глотнул достаточно власти, чтобы чувствовать себя безнаказанным. Искреннее удовольствие, которое он получал от убийств не пугало ее, но заставило насторожиться.       Траур, который она держала, должен был проходить в доме жениха, но Эмили, сославшись на собственное горе, уехала к Рихтенам. А после к Геллерту.       Эмили сидела в одном из роскошных кресел в Нурменгарде, ее взгляд был направлен в окно, где белели пики гор. Она не ощущала страха - лишь легкое беспокойство, которое давно стало ее постоянным спутником. Геллерт был рядом, всегда рядом, но сейчас его власть казалась особенно ощутимой.       Она чувствовала, что Гриндевальд тонет в ней.       Неожиданно перед ее глазами встала картина. Красивый юноша, Том Реддл, безупречный в своей школьной форме и с начищенным значком старосты, и Волдеморт, вылезший из котла, бледное подобие живого существа.       Геллерт метафорически мог бы стать таким же.       Он позвал ее и поцеловал в щеку. Эмили слегка моргнула, возвращаясь из своих мыслей, когда Геллерт появился рядом Появившийся из ниоткуда, пока она задумалась, он поставил на низкий столик бокал вина.       - Отпразднуем же смерть твоего жениха, принцесса!       Его глаза сверкали лукавством, а губы расплывались в улыбке.       Эмили не ответила сразу. Вместо этого, она медленно взяла бокал, рассматривая его, как будто сама не понимая, зачем вообще продолжать эту игру.       Волдеморт все равно станет Волдемортом, даже если она узнает все его секреты, а его уничтожение не спасет сотни людей и не спасет тех, кого она убила.       - За торжество нашей жизни, - произнесла она и улыбнулась ему.       После они лежали с Геллертом в кровати, и Эмили думала о том, что Том Реддл на самом деле... Человек. Он действительно человек.       По утрам он недоволен, на его лице появляется легкая морщинка, но она тут же расправлялась, когда он понимал, что другие на него смотрят. Он закатывал глаза, когда Абраксас или Лестрейндж говорили нечто глупое. Он шутил. Не любил, когда оказывался неправ - а такое бывало крайне редко.       Он не был просто злодеем.       Лорд Волдеморт был человеком.       И Эмили задыхалась от этой мысли.