Гад.

I. Отрицание. Июнь.

— Мне хочется быть с тобою как можно честнее, но я не могу. Ещё не определился. Это непросто описать словами. — абстрактный взмах обводит пространство покоев, демонстрируя незримые масштабы беспорядка во внутреннем мире колдуна. Вьёлет больше не жалок. Не взволнован, не напуган, не опечален. Опираясь лишь на его интонации можно вовсе счесть, будто мужчина диктует условия, причём сделка для второй стороны крайне невыгодна. В сущности, так оно и есть. — Именно поэтому я в некоторой степени надеялся, что ты одумаешься. Не хотел этого, но надеялся. — И всё-таки мои чувства — это точно не пустая страсть. И точно не мальчишество. — А если мои — как раз таки оно? Сомневаюсь, что я вообще способен любить. Вожделение, влюблённость и любовь ведь вещи совершенно разные. — Вьёлет нехорошо улыбается. Хищно и бездушно. — Мне важнее знать, что неудача не испортит нашей дружбы. Пускай это будет крайне специфический эксперимент, ежели тебя тревожит перспектива задеть мою гордость. Вглянем на ситуацию с исследовательской стороны. Клятвенно обещаю оставаться беспристрастным участником опыта. — граф в шутливой манере демонстрирует соответствующий клятве жест. Минула та славная пора, когда друг друга ещё можно обмануть бестолковым маскарадом. Оттого Яков и весел, спокойствия не таит. Потешно француз пафосничает, да только зря старается: всё его смятенье по глазам видать. — Но что-то же ты чувствуешь? Любопытные происходят метаморфозы. Уже всерьёз неясная симпатия приобретает очертания интереса научного, интереса эту упрямую книгу целиком прочесть. Силой её не открыть, а значит подход верный надобно сыскать, решить ряд головоломок — здесь азарт вступает в силу. При том полученные с каждой новой странички знания чародею по душе, не бестолково пропадают, берегутся, уважаются. Это, должно быть, и есть ключик к чужому сердцу. — Чувствую, что мы оба ходим по острию ножа. Это не может хорошо закончиться. Рано или поздно кто-то ранится, такова людская природа, тем паче пути наши пересеклись лишь по большой случайности. Не твой я человек, Яшенька. — Ты размышляешь слишком пессимистично. Сказанного не воротишь, поздно. Тебе есть, что терять? Непринуждённая вечерняя беседа за чаем. Шахматная партия заброшена в угоду разговору. Не слишком романтично, зато избавлено и от холодных дежурных фраз, и от спонтанных пылкостей. Здоровый сон на соображения графа влияет благотворно: без особого труда расплетается запутанный клубок чужих сомнений. По полочкам разложены общие страхи, возможные мотивы идти на попятную. Чародей догадками доволен, однако озвучивать оные не спешит — и без того Визард хмуро кривится: — Не дави на больное, щенок. Есть, и очень даже много, хоть ты и отнял половину. — Уж прости, такая у меня работа. Француз с надменным видом закрывает глаза, лишая собеседника доступа к истинным своим чувствам. Ненадолго, конечно, да и без умысла спрятаться — неоткуда ему знать, какими средствами чародей проникает в его душу. Внимание мужчины переключается теперь на беспокойные бледные руки… — Ладно, будь по-твоему. Сил нет пытаться тебя вразумить. — аристократически тонкие пальцы немилосердно стискивают фарфор. Мелкое постукивание ногтей о чашку противоречит общей безмятежности позы, но понемногу стихает. Хват делается мягче. — Толку распинаться? Гляди того первым взвою от ваших досаждений. — Ну-ну. — Брюс от чистого сердца смеётся. Слова товарища имеют для него значение, но не ежечасно напрямую. Вьёлет — это не ради, а вопреки. Это когда угрозы и откровенная пренебрежительность становятся извращённой формой заботы — обманом оградить себя ото всех, кому страшно навредить. Это про глубокое недоверие лжеца к любой правде. Ему нельзя указывать пальцем на очевидное. Он должен прийти к этому сам. — Ты тоже не подарок.

II. Гнев. Август.

Нервозное постукивание грифелем по черновому листу вторит мерному тиканью часов. Секунда в секунду — лёгкий удар. Ревновать внимание Якова к мальчишке… как же низко и глупо. Гардемарин ему открыто ненавистен — это не менее глупо и низко, ведь причина лишь в постыдном поражении. Былое унижение никак не отпустит, душит при малейшем взгляде на возмужавшего юношу. Марго из юркой птички становилась изящной лебёдкой. Петя же норовился во всём подражать наставнику, ростом тоже, и выглядело это при его худобе нелепо. Преуспевал зато нравственно. Несносность трудного возраста сошла на нет, сменилась благородной рассудительностью даже раньше положенного срока. Выходило, что парень все обиды давно позабыл и отпустил, чего Визард сделать не мог. Снова проигрыш в соревновании, победитель которого знать не знает о своём превосходстве. Сгорбившись над бумагами, он совершенно ничего не может придумать. Наипростейшая задача перенести в масштаб размеры деталей не поддаётся никакому решению. Всё мешает. Всё отвлекает от дела. Разговоры графа с учеником на периферии слуха смешались с похмельной головной болью и совершенно сторонними мыслями в адскую какафонию. Это отражается гримасой отвращения на лице. Вьёлет потирает пальцами переносицу, задумчиво прикусывает нижнюю губу. Внутри что-то мечется. Выражение «кошки на душе скребут» — не то. Скорей усугубляет недомогание тугой комок ядовитых змей, что кольцами стянули лёгкие. Грузно ворочаются, рвут собратьев за место в этой тесноте, норовят пробиться через глотку наружу толи приступом тошноты, толи криком. Самокопания походят на игру в горячо-холодно: как так вышло, что осязаемое счастье его отравило? Отчего всё естество не желает уверовать в чистоту соглашения? Чувства его стали излишне пластичны. Меняют на безумных скоростях цвет и форму, искажаясь поминутно из желания поговорить по душам в отторжение, из апатии в гнев. Хуже, что состояние это узнаваемо, знакомо. Остаётся лишь смиренно ждать нескорого окончания мучений. Ждать, когда схлынет волна безосновательного гнева и нечто внутри него примет новые реалии. Шумы, голоса, взгляды: всё воспринимается слишком остро. Реакция следует соразмерная. Мужчина резко отодвигается из-за стола и спешно покидает кабинет, замашисто хлопнув дверью. Так, словно его кто-то глубоко оскрбил. Боль становится заразна.

──────── ⊰ °•᧓. ◇ .᧔•° ⊱ ────────

Переутомление было видно невооружённым глазом. Взгляд потух, плотно поджатые губы явственно приобрели сероватый оттенок. Они оба грешили пристрастием сбегать от мирских тягот, с головой зарываясь в работу: труд отрезвлял, отвлекал, придавал значимости существованию, когда оно начинало казаться бессмысленным. И оба они не знали в своём пристрастии меры, вот только Визарду проклятье даровало возможность возвести привычку в абсолют. Лишиться сна и всяческого отдыха, работать безобразно, но работать, пока изнеможение не обратит его в ходячий труп. Зрелище — без слёз не взглянешь. И всё же Брюс стоически бездействовал, следуя железным условиям француза. Сокрушался над нелепой мыслью, что лучше б то была жестокая игра на жалость. Испытание для человека сердобольного суровое: наблюдать без морального права вмешаться процесс чужого увядания. Вмешательство в извращённый обряд «очищения» Вьёлет обозначил как неуважение, неуважение же сломлет его окончательно, окончательно озлобит. Не к месту ему сочувствие, без надобности помощь, отвратительны встревоженные взгляды. Он должен справиться сам, перебеситься в одиночестве. Задача остальных запредельно проста — не мешать. Вторые сутки подозрительно тихо. Граф как дал обещание не тревожить магистра, так его и придерживался. Внушил себе для верности идею делать вид, будто француза вовсе нет, однако ж внезапной реальной пропаже последнего сначала обрадовался: тот, вероятно, наконец невёрстывал упущенные часы сна. Тогда Яков ещё не знал, насколько дела в действительности плохи. Не знал, что ещё через пару дней нарушит своё слово, не выдержав гнетущего затишья. Не знал, что вместо раздражённой брани или, того бесконечно страшней, успевшего остыть тела его встретит запустение. Не знал, что вместе с владельцем, будто исполнилось за неповиновение клятве какое проклятье, исчезнут и некоторые личные вещи Визарда. Некоторые, но не все, как бы намекая на возможное его возвращение. Может да, может нет… Брюс тогда ещё не знал, что умеет одновременно испытывать столько противоречивых эмоций.

──────── ⊰ °•᧓. ◇ .᧔•° ⊱ ────────

— Я всё понял! — Вьёлет безумно собой гордится. Сияет щербатой улыбкой, стоя незванным гостем на пороге. За спиной буйствует ночной ливень и ему приходится перекрикивать оглушительные трели дождя, чтоб до слуха дражайшего аманта точно дошло каждое честное слово. — Я скучал по тебе! Безумно скучал! Скучал, понимаешь? По тебе! «По тебе», а не по кому-то или чему-то ещё. Не по дому, который магистр уже считал для себя таковым, не по уютным стенам диковинно обставленных кабинетов, не по целостной картине будничного бытия. Именно по светловолосому чародею, что с широко открытыми от изумления глазами, невозможно красивыми глазами, таращился на совершенно нежданного визитёра — насквозь мокрого, в стельку пьяного, безмерно осчастливленного собственным открытием. Он принёс букет рябины. Нет, скорее приволок. Яков ничего ещё толком не понял, но уже готов отхлестать француза этим букетом по лицу. Не желает слушать блаженные дифирамбы. Только вполголоса, чтоб никого не разбудить, ругается, клянётся выпороть загульного коллегу и раз за разом спрашивает, где этот сукин сын пропадал все десять дней.

III. Торг. Сентябрь.

— Ты знаешь, я не могу. — граф по-щенячьи простодушно смотрит в глаза возлюбленного из-под усталой тени светлых ресниц. Приручен, покорён лукавой нежностью, но в вопросе чести и долга непоколебим. Во взгляде — обожание. В голосе — сталь. С наступлением ночи, в тёплом свете камина, Вьёлет обретает страшную власть покуситься не только на душу чародея. Минутная слабость и под дурманом сладкоречивых тёмных чар теперь оболочка телесная, падкая, страждущая. Француз нависает над ним, оперевшись коленом о край фотеля. Оценивает новое для себя выражение покорной страсти на веснушчатом лице, вскользь примечая с усмешкой — подвели Брюса твёрдые руки механика, дрожат, касаясь ранее запретного. Натруженные ладони трепетно сжимают чужие бёдра, медленно скользя вверх-вниз по ткани узких кюлот. Изучают наощупь подчёркнутую болезненной худобой талию, выпирающие тазовые кости. Выверенные опытом и жаждой движения, однако до абсурда деликатные. Монструозная женопободность изломанных изгибов будоражит кровь на границе красоты и уродства. Воин, носивший когда-то под тяжестью лат тугие корсеты. Причудливая, вычурная странность. — Я не прошу много, mon ange. Ничто по сравнению с твоей силой. Лишь малую часть: этого моему спокойствию будет вполне достаточно. Страж равновесия не может разрешить себе такую вольность. Даже за томные обещания и неприлично глубокие поцелуи — он не в праве ни снять запрета, ни ослабить магических оков. Чем приземлённей искушение — тем зазорнее ему поддаться. И всё равно: граф готов позволить Визарду продолжить. Он найдёт в себе силы удержаться перед зовом естества, вынести это испытание. Однако растаяла под натиском ласк чиновничья гордость, чтоб охриплым полушёпотом попросить облегчить свои страдания. Гарантировать безропотное прощение любому исходу, каждой жантильной уловке, но уповать на снисхождение. Вьёлет приятно поражён этой выдержкой. Одобрительно урчит себе под нос, когда невесомо проходится кончиками пальцев по главной болевой точке на теле мужчины и ловит Якова на том, что тот успел пресечь рефлекторное движение навстречу. Сорвался в глухое рычание, запрокинув от нахлынувшего жара голову, а прильнуть не посмел… Вот оно — несправедливое торжество бесчестия над честью. Чему угодно граф способен противостоять, не претит ему уместная грубая метода, на любой истине можно твёрдо настоять — но в не делах сердечных. Никогда он силой не возьмёт того, чему доставаться положено по доброй воле. Даже если откровенно пользуется этим благородством враг, играется на самом низменном. И не оттолкнуть его — приятна близость, пусть корыстна на словах. В этом вопросе магистр для Брюса неприкосновенен, хоть верёвки вей. — Ох, mon ami, как же ты упрям… — Не упрям, а верен долгу службы. Попроси о чём-то другом — всё сделаю. Но спуску не дам, избаловала тебя уже моя мягкость… — мужчина задыхается от разгорающегося внутри него пожара. Глядит с мольбой, хотя успел смириться — едва ли мучитель его пожалеет. Француз затыкает несчастного на полуслове, продвинув колено вглубь кресла. Яков этим давлением почти добит. — Ничего другого мне не нужно. Магистр вырвался за рамки всех приличий и это граф готов ему простить, ведь тот наглел весьма тактично. Вымогать шантажом всё новые и новые свободы — дело, заслуживающее в их положении серьёзной выволочки. Но не когда шантажист использует в качестве орудия пытки собственную ленную страсть, считая пульс любовника губами. С Визарда станется прикончить Якова на месте, коли тот неосторожно разомлеет с доверительно открытой шеей, если ему и впрямь так сильно что-то нужно. К счастью, француза больше прельщает идея эту шею целовать. За то Брюс не может сердиться, как бы велико ни было желание схлестнуться с ним в ответном порыве горячечной нежности. — Ты ждёшь, что я передумаю? — Очень. — Но ты ведь понимаешь, что этого не произойдёт? — К моему великому сожалению, да. — И всё равно терпишь? У чародея красиво огрубел голос. Он до синяков сжимает бедра француза в отместку за болезненный укус: отчего-то Вьёлет снова бесится. Не задался научный опыт — подопытного жаль. Колкая, слащавая, неказистая правда — граф как есть ему дороже прочего. А ведь Визард так надеялся, что он не станет ему дорог… — А ты? Ты ведь тоже понимаешь, что и я не отступлю? — Понимаю. — И всё равно терпишь?