Городские сказки

Ночь на тридцатое мая — для некоторых городов Франции совершенно особенная. В эту самую ночь они собираются в одном старом баре, чтобы почтить память одной девушки… Девушки, которая отдала свою жизнь, чтобы спасти их общий дом. Орлеан приходит примерно часа через два после начала, когда основная часть участников тех давних событий уже в сборе. Он проходит мимо стойки, за которой сгорбился Руан — тот всегда напивается по-черному, терзаемый чувством вины и скорбью. Конечно, это не он, Руан, лично казнил Ее, а его жители. И сделать он ничего не мог… Орлеан, как и другие города, не раз пытался донести это до Руана — но тот успокаивался, только если с ним говорила сама Домреми — родной город Той, казненной. «Но Домри придет последней, — подумал Орлеан, — такая скромная, что ее смущают воздаваемые ей почести». Он, пожав плечами, миновал Руана и пробрался к столу, за которым уже собрались старые боевые товарищи. — Орль! Будешь печеньку? — Реймс протянула ему корзиночку, в которой лежало ее знаменитое розовое печенье. — Скушай во славу! Плечи Реймс укрывала мантия, а голову украшал венец — в память о том, как в ее соборе короновали Карла, добравшегося туда благодаря Жанне. — С удовольствием, — Орлеан обвел остальных взглядом. Вот, скажем, Компьень — она не стеснялась сидеть за столом вместе с другими. В конце-концов, не она ведь закрыла ворота по своей воле, правда?.. Да и осада закончилась победой, в конце-то концов — с точки зрения свободы Франции это ведь важнее. А вот Париж с бокалом красного как всегда самоуверен, хотя его-то осада завершилась неудачей. А глядите — как ни в чем не бывало шутит и болтает. А вот одетая в серое мини-платье Божанси с полным на то правом веселится и кокетничает. Она прекрасно помнит успешную кампанию и, ровно как и сам Орлеан, трепетно хранит в памяти образ энергичной, сильной и словно отмеченной печатью Божьей девушки. Орлеан подошел ко второму столику. Вот такой же, как и в те давние дни, серо-коричневый Жаржо. Он вспоминает ту военную кампанию, рассказывает, размахивая руками. Руврэ, который в те времена был деревней, заинтересованно слушает — да, эту историю он слышит не впервые, а сам может рассказать только о поражении, но он слишком любит Ее — как и все они — и может переслушивать эту историю еще сотню раз. Орлеан кивает Пате — вот уж где победа была знаковой! Сидящие кивают ему в ответ с неподдельным уважением — потому что его имя стало частью Ее имени: «Орлеанская Дева». Но все ждут, когда же придут Домреми и как обычно сопровождающий ее Вокулёр. И вот, наконец, дверь бара с тихим скрипом открывается, чтобы впустить старого рыцаря в доспехах и юную девушку, одетую в скромное простое платье. Домреми смущенно улыбается окружающим. А за спиной ее стоит призрак девы-воительницы. Сегодня — Ее день. Города помнят, как помнят и живущие в них люди, Ту, кому они обязаны свободой и жизнью. Для французских городов Она не умрет никогда. — Вечная слава Деве Жанне! — в один голос кричат они. И милый призрак улыбается и кивает им: «Пусть вечно Господь хранит Францию!»