Штормовые волны

Несколько лет жизни на суше не сделали Дорму терпимее к людям; она не демонстрировала неприязни открыто, но предпочитала держаться подальше от сухопутных, единицы из которых заслуживали внимания и ещё меньше – её расположения. Диана Принс по своему происхождения была ближе всех к царевне из её окружения, но её благодушие по отношению к людям изрядно раздражало. Амазонки слыли народом гордым и воинственным, чтили жизнь уединенную и не вмешивались в дела суетных тщеславных людей, но Чудо-Женщина считала себя неотъемлемой частью человеческого мира. Диана уже больше половины века жила вдали от родного острова, не жалела своих талантов и умений, растрачивая их на людей, ради которых Дорма не повела бы даже бровью. Однако дочь Орвакса уважала Чудо-Женщину за силу, смелость и твёрдость духа; она жила в мире людей, будто одна из них, в то время как Дорма до сих пор чувствовала себя здесь чужой. Готэм и роскошный особняк Уэйнов так и не стали ей домом, хотя Артур действительно старался для нее; Дорма с дочерью ни в чем не нуждались, и только Нептун знает, чего Аквамену это стоило. Ей следовало быть благодарной и признательной брату, Артур ведь оставил все ради того, чтобы быть с ней, но на суше Дорма чувствовала себя рыбой, с рыбацким крючком застрявшим под плавником. Она тосковала по морю, по глубине и необъятным просторам океана; беглая царевна даже ради всех богатств Атлана не зашла бы в воду у побережья Готэма, её тянуло туда, где земли не видно и нет ничего на сотни миль вокруг, кроме неба, солнца и шепчущих волн. Однако Дорма понимала все безрассудство своих желаний: атланты жестоко карают нарушителей границы, а дочь Орвакса была в немилости во всех семи морях. Артура изгнание будто не касалось: брат всегда был слишком сумасбродным, чтобы обращать внимание на запреты; видимо, сам Посейдон хранил его и направлял его руку, потому что Аквамен ни разу не напоролся на патрули атлантов. Когда Артур уходил в океан, Дорма играла принцессу в башне, дожидающуюся своего героя, - роль, которая явно не гордилась для дочери Орвакса. Она должна была вести в бой армии и повелевать штормом, насылать цунами, обрекая на смерть целые человеческие города, а вместо этого читала дочери глупые наивные сказки про принцесс и русалочек, заплетала ей косички, часами плавала вместе с ней в аквариуме или гуляла по парку, разбитому вокруг особняка. Такой праздный образ жизни был подобен застоявшейся воде; Дорма, привыкшая к бурным течениям, казалась себе безвольной медузой, влекомой волнами. Девушка вздохнула, отложив тяжёлую деревянную расческу; украшена янтарем, эмалью и черненым серебром, она представляла из себя довольно милую вещицу, но все равно ни в какое сравнение не шла с гребнем Дормы, оставшимся в Атлантиде. Всё безделушки, от заколок из кораллов до музыкальных ларцов с коньками-тряпичниками, когда-то бывшие обыденным и привычным, превратились в затерянные сокровища сродни городам Пустынников. У людей было не найти ничего подобного; придирчивый взгляд беглой царевны прошёлся по колье, звездно сверкавшему на её шее: оправа из белого золота на каплевидных бриллиантах была тонкой, практически не заметной глазу. В Атлантиде у Дормы были украшения куда красивее и богаче, но и это ожерелье она находила вполне приемлемым. К сожалению, оно не подходило к выбранному ею на вечер платью: тонком, почти прозрачном, украшенному объёмной вышивкой; руки, грудь и спина были закрыты, но ткань и крой практически не скрывали тела. Вышитые серебристый нитью рыбки прикрывали грудь, подол пестрел кораллами, а вдоль рукавов вились гибкие водоросли. Дорма решила не упускать возможности немного позлить брата: она не сомневалась, что Артур взбесится, когда увидит её в этом платье. Ещё в Атлантиде Аквамен свирепел, когда сестра одевалась, по его мнению, слишком откровенно, и его ревность немало льстила царевне, однако она не собиралась носить уродливые бесформенные тряпки ради спокойствия Артура. Дорма привыкла выставлять свою красоту напоказ и наслаждалась мужским восхищением и женской завистью; брату следовало бы гордиться тем, что самая красивая женщина подводного и надводных миров выбрала его, а не реветь раненым китом и не вращать бешено глазами всякий раз, когда Дорма надевала платье с оголенной спиной. Не реагируй Аквамен столь бурно, царевна бы не дразнила его столь часто. Туманно улыбаясь собственным лукавым мыслям, девушка уложила ожерелье в бархатный футляр и поднялась, любуясь своим отражением в зеркале; прямоугольная рама из зелёных и голубых кристаллов играла гранями, разбрызгивая искры. Дорма отбросила светлые волосы на спину, повернулась боком, потом спиной, разглаживая невидимые складки на бёдрах. Вообще Артур мог быть немного внимательнее, сестра ведь для него старалась: не может же спутница Аквамена и мать его ребёнка выглядеть как оборванка. Сегодня брат обещал ей прогулку и ужин; Дорме, несмотря на некоторую скуку, претило общество людей, как и их увеселительные заведения, в которых очарования было не больше, чем в загонах для креветок, но царевну радовала сама возможность побыть с братом вне стен особняка, подальше от всевидящих глаз дворецкого Уэйна. Альфред знал немало секретов Бэтмена, а на Дорму смотрел так, будто понимал то, что ей не дано, и тем самым приводил девушку в ярость. Прислужник сухопутных, один из сотни тысяч, песчинка в бескрайнем море - что он вообще мог знать о ней? Дворецкий ни разу не высказал царевне своего непочтения ни словом, ни жестом, но его степенность и невозмутимость выводили Дорму из себя. Положение гостьи, гордость и воспитание не позволяли царевне срываться на чужой прислуге, тем более, что Альфред не сделал ничего, что могло вызвать её гнев: он был вежлив, предупредителен, и называл Дорму «миссис Карри», хотя они с Артуром не женились по человеческим обрядам. Дорма не видела в том особого смысла: она принадлежала Аквамену как женщина и мать его дочери, Артур был для неё куда больше, чем брат и царь; их союз не нуждался в глупых церемониях, хотя, будь они в Атлантиде, дочь Орвакса охотно продемонстрировала бы всему океану, кого выбрал Артур; чтобы все семь морей были свидетелями того, как Аквамен берет в жены Дорму Мариус, а Мера от ревности и зависти рвала свои рыжие волосы. Беглая царевна Атлантиды не считала себя виноватой перед Девой Ксебела – их связь родилась ещё до того, как Мера попыталась влезть между ними. Дорма холодно улыбнулась своему отражению; бедняжка, как, должно быть, это больно – быть брошенной женихом накануне свадьбы. Жаль, не удалось увидеть лица Меры в тот миг, когда она узнала о побеге Артура с сестрой; как бы Атланна не щадила её и не подбирала слов, наверняка Мере было больно, однако вся её горечь не шла ни в какое сравнение с чувствами Дормы, когда она узнала, что по велению её дорогой матушки женой и царицей Артура станет ксебелская каракатица. Дорма размеренно выдохнула, прикрыв глаза; нет, она не позволит мыслям об Атланне и Мере отравить ей день. Возможно, после того, как Артур увидит её в этом платье, они никуда не пойдут и закончат день в спальне, но девушка ничего не имела против такого исхода. С тех пор, как они приняли на службу гувернантку, у них с Артуром оставалось гораздо больше времени друг на друга; Дорме не слишком нравилась идея того, что при Дайре будет постоянно находиться какая-то сухопутная, особенно, когда самой царевны не будет рядом. Она не доверяла людям, особенно, в вопросе воспитания и заботы о своей дочери, но Брюс Уэйн уверял, что в агентстве, чьими услугами он предпочитает пользоваться, работают проверенные люди; Артур поддерживал Бэтмена в этом вопросе, считал, что, раз они живут на суше, то и вести себя должны максимально по-человечески; люди нанимают нянь для своих детей, и ничего зазорного и страшного в этом нет. Дайре нужна компания других людей, не только родителей и их знакомых, ведь потом она пойдёт в школу, будет общаться с другими детьми; дочь наследного царя Атлантиды будет знаться с отпрысками сухопутных! Дорма прижала пальцы к пульсирующим вискам, страдальчески морщась: окружение Дайры должно состоять из потомков благороднейших родов Атлантиды! Разве может гувернантка из агентства дать надлежащее царевне воспитание?! Будь у неё хоть сотня, тысяча рекомендаций, она все равно останется безродной сухопутной девкой. В крайней степени раздражения Дорма прикусила губу; её не волновало, что Дайра успела привязаться к этой женщине. В конце концов, гувернантка действительно куда больше знала о надводном мире, а подобные знания могут оказаться полезными – неизвестно, сколько они ещё проживут на суше, - но все же дочь Орвакса не могла избавиться от гадкого навязчивого ощущения, что эта женщина пытается встать между ней и Дайрой. Ревновать к прислуге?! Право же, какая глупость: нянька не сможет заменить мать, как бы не старалась, но постоянное присутствие этой женщины раздражало сильнее занозы под ногтем, все появившемся свободное время Дормы заполонил гнев. Она злилась на брата за то, что позволил приблизить к Дайре чужачку, на Бэтмена, который влез в их семью со своими советами, на Альфреда с его услужливостью, на Диану Принс, под чьей сахарной доброжелательностью явно проглядывался присущий амазонкам цинизм и расчет; Чудо-Женщина даже немного напоминала Меру своей самоотверженностью, и уже за это хотелось насадить её животом на трезубец. А то, как она вилась вокруг Артура… скривив губы, Дорма бросилась на софу, не боясь помять платье, закинула ноги на подлокотник; кто знает, чем там занимается Аквамен, пока Дорма томится в особняке, посвящая себя заботе об их дочери. Может, наслаждается обществом Дианы, а то и вовсе убегает на свидания с Мерой, уже жалея о своём опрометчивом побеге? В гневе дочь Орвакса вскочила, сметая подушки на пол; от отвращения желчь гейзером поднялась вверх и обожгла корень языка, голова закружилась, и вокруг неё разлился мрак, будто в глаза ей попали осьминожьи чернила; если это так, она повыдергивает Артуру всю бороду, волосок за волоском, прежде, чем пришпилить его трезубцем к скале вместе с его пассиями, и пусть чайки выклюют им глаза! Сжимая кулаки, Дорма подошла к панорамному окну, выходящему на залив; все это нелепо, конечно: брат не мог оставить трон и Атлантиду только ради того, чтобы потом бросить её, но в одиночестве мысли, гадкие, словно гнилые водоросли, так и лезли в голову. Царевну никто не удерживал в особняке насильно, она могла свободно ходить как по дому, так и по Готэму, но считала себя выше поисков развлечений в человеческом городишке. Девушка могла бы настоять на увольнении гувернантки, ей и в этом вопросе не стали бы возражать, но это значило признать, что какая-то сухопутная девица волнует ее чувства, а Дорма не могла этого допустить. Беглая царевна горько вздохнула, запрокинув голову; действительно, она не могла растить Дайру в уединении, будто редкую тропическую рыбку – в аквариуме, дочь не должна страдать от её нервов; в конце концов, недовольство всегда можно вместить на Артуре. Девушка прижала пальцы к губам, наморщив лоб в попытке вспомнить, есть ли у неё ещё более провокационное платье в гардеробе, когда панель раздвижной двери, украшенная рисунком волн в стиле японских гравюр, отъехала в сторону, и в комнату, потешно переваливаясь, забежала Дайра. Она закрутила белокурой головкой, ища мать, сжимая во рту нить речного жемчуга, которую носила на шее. Дорма нахмурилась: дочь никак не могла избавиться от вредной привычки грызть ожерелье; Дайра катала жемчужины во рту как конфеты, постоянно тянула их в рот, и царевна опасалась, что когда-нибудь она ими подавится. Их с Артуром прадед умер, поперхнувшись рыбьей костью за обедом – откровенно позорная смерть для царя и атланта, но по слухам дело было отнюдь не в кости, а в мидиях, которые отравила его вероломная любовница, возжелавшая трона для своих незаконнорожденных сыновей. Дорма картинно взмахнула волосами, откидывая их на спину: в любом случае ей не было дела до прадеда, умершего задолго до её рождения, а вот маленьким царевнам не пристало носить во рту свои украшения. Сложив руки на груди, Дорма строго взглянула на Дайру, счастливо заулыбавшуюся при виде матери. Раскинув ручонки, девочка потянулась к ней, но, вспомнив, что держит в зубах бусы, смешно наморщила нос и, выплюнув жемчуга, принялась вытирать рот тыльной стороной ладони совсем как Артур. Затем Дайра невозмутимо обтерла руки о платье и снова улыбнулась Дорме, демонстрируя щербинку между передними зубами. - Можете не стараться, юная леди, я все видела, - холодно промолвила царевна, свысока глядя на дочь, ничуть не испугавшуюся ее жесткого тона. Выпятив нижнюю губу, Дайра смотрела на мать широко распахнутыми глазами, серебристо-голубыми, словно вмерзшее в лёд небо, и дурное настроение дочери Орвакса, прорастившее сквозь неё свои шипастых ветви, гибло и засыхало, уступая место лёгкости и нежности, от которой у Дормы замирало сердце. В этом мире ей некого было любить, кроме Артура и их ребёнка, и девушка любила их обоих; мирилась с частыми отлучками брата, его странной привязанностью ко всяким человеческим штучка, с потерей трона, изгнанием и недомолвками; старалась не быть чрезмерно суровой с Дайрой, хотя, видит Тефида, столь шаловливого ребёнка ещё нужно поискать. Артура её показы только веселили, брат вообще спускал дочери с рук непозволительно много, баловал и потакал почти каждому её капризу, а разбираться с последствиями его воспитания приходилось Дорме; все-таки Дайра принадлежала к царском роду Атлантиды и должна уметь себя вести, несмотря на нежный возраст. Неудивительно, что с отцом, который катал её на плечах, кормил мороженым и разрешал весь день ходить в пижаме, Дайре было куда веселее, чем с придирчивой матерью. Это было не совсем честно: это ведь Дорма мучилась в родах, давая жизнь их дочери, так что Дайра должна любить её больше. Эта мысль показалась девушке настолько глупой и абсурдной, что она, не сдержавшись, фыркнула. Дайра, решив, что мать на неё сердится, насупилась, принялась перебирать пальчиками жемчужины своих бус. Сколько раз рвалась нить и терялись жемчужины - было не сосчитать; подойдя к дочери, Дорма опустилась перед ней на колени, разметав расшитый подол по ковру; девочка избегала смотреть на неё, но крепче вцепилась в ожерелье, когда беглая царевна попыталась мягко вытащить бусы из цепких детских ладошек. - Мы же с тобой договорились, что это не игрушка, - упрекнула дочь Дорма; Дайра, шумно, точно китенок, вздохнув, неохотно разжала пальцы, и Дорма заботливо устроила нитку жемчуга под кружевным воротничком платья. Премилый мятно-зеленый наряд с пышной оборчатой юбкой и ленты в волосах делали девочку похожей на одну из антикварных фарфоровые кукол, только разводы фломастеров на лице и руках несколько портили общее впечатление. Дайра росла настоящим маленьким сорванцом: пыталась всюду пролезть, везде сунуть свой любопытный нос, все посмотреть и изучить, со всем поиграть; умудрившись сбежать от гувернантки и Альфреда, девочка как-то пробралась в кабинет Уэйна и изрезала важные договоры на конфетти, а живых карпов, купленных к ужину, девочка в наивной попытке спасти едва не смыла в канализацию. Всё это Дайра унаследовала от Артура, никаких сомнений; Дорма обняла дочь, погладила её по мягким серебристо-белокурым локонам. Дайра доверчиво прильнула к матери, обнимая ручонками её за шею. - Не нужно больше грызть свои бусы. Царевны их носят совсем не для этого, - Дорма поднялась, держа дочь на руках; чуть опустив голову, она потерялась носом о кончик носа Дайры, заставив её захихикать. – Неужели они такие вкусные? Надо бы и мне попробовать. Беглая царевна вытянула губы, собираясь прихватить нитку жемчуга, как Дайра прижала руки к груди, пряча под ними ожерелье. Глаза девочки были круглыми как у рыбки. - Не-е-ет, это же моё, - протянула она опасливо, хмуря белесые бровки. Дорма задохнулась в притворной обиде. - Даже не поделишься со мной? - Моё же, - неуверенно пролепетала Дайра, такая смешная в своей детской растерянности; рассмеявшись, Дорма звонко расцеловала дочь. Кто бы что не говорил, сколько бы Атланна не отказывалась от них, Дайра в глазах матери была истинным атлантом и наследной правительницей Атлантиды; едва только взяв на руки новорожденную дочь, Дорма поняла, что на все пойдёт ради счастья и благополучия своего ребёнка. Она не уподобится Атланне, которая была готова поступиться желаниями детей ради своих планов; Дорма, помрачнев, прижала Дайру к груди, гладя её по волосам. От бессильной злобы, колючим комом ворочавшейся где-то под желудком, у беглой царевны заныло в висках; видно, теперь Атланна пестует Меру, всегда бывшую ей ближе родной дочери. С царевной Ксебела, обладательницей лёгкого нрава, было куда проще, чем с мстительной, холодной Дормой; Дайра же, к радости или к худу, уродилась характером не в мать, но Дорма не шибко тревожилась: пока она жива, никто не причинит вред её ребёнку. Нерею и прочим морским падальщикам лучше трижды подумать прежде, чем обращать взгляд в сторону суши; пусть дочь Орвакса оторвана от родного океана, но у неё ещё остались друзья среди атлантов, и некоторые из них вовсе не обделены властью и влиянием. Дорма не сомневалась, что рано или поздно они с Артуром вернутся в море, чтобы забрать принадлежащее им по праву, а благосклонность царицы Атлантиды дорогого стоит. - Венец царевны будет тебе безусловно к лицу, моя рыбка, - прошептала Дорма в локоны дочери и отстранилась; Дайра, секунду назад пытавшаяся оторвать вышитого морского коньяка с платья матери, прижала руки к животу и посмотрела на Дорму широко распахнутым невинно-голубым взглядом. Беглая царевна погрозила девочке пальцем. - Не нужно портить мамино платье. Мама должна быть самой красивой, чтобы посрамить всех этих людишек, - держа дочь на руках, Дорма подошла к дивану, обитому муарово-синей кожей; опустившись на подушки, она аккуратно расправила юбку и устроила Дайру у себя на коленях. Девочка продолжала с восторгом и интересом рассматривать вышивку на материнском платье, пальчики её невольно потянулись к нитке жемчужных бус. Прижавшись подбородком к груди, Дайра смешно приоткрыла рот, чуть втянув губы, сделавшим похожей на готовую схватить корм золотую рыбку; негодница явно собиралась вновь катать во рту жемчужины, словно леденцы. Увлеченная, она забыла о запрете матери, и недовольно наморщила лоб, когда Дорма чуть оттянула ожерелье, подцепив его пальцем. - Я же сказала: нельзя, - произнесла она с нажимом, пригвождая дочь взглядом; нахмурившаяся Дайра была так похожа на Артура, что Дорму тянуло рассмеяться, но она сумела сохранить серьёзность. Строгость к дочери не без труда давалась беглой царевне; как можно было ругать её за разрисованные обои, если хотелось подарить ей весь океан? Откинувшись на спинку дивана, Дорма мягко подбросила на коленях радостно замахавшую ручками Дайру; царевна бережно разгладила кружевной воротничок на платьице дочери, чистом, опрятном, просто удивительном при всей непоседливости девочки. Дорма скосила глаза, по её бедным губам пробежала тень улыбки; немолодая чернокожая женщина, замершая на пороге комнаты, вежливо склонила голову. - Мадам Карри, - произнесла она негромко с презабавным акцентом, звучащим так, словно она что-то прятал под языком; на букве «р» она взяла, акцент забивался в горло и мягко перекатывались там, скрадывая четкость; по началу это раздражало, но за все время пребывания гувернантки в особняке Дорма успела привыкнуть, хотя так и не запомнила её имя в отличие от Артура, который успел выведать у неё имена всех родственников вплоть до троюродного брата, живущего в Денвере. - Можете идти, - повелительно обронила Дорма, гладя дочь по жемчужно-белокурым кудряшкам, в точности как у нее; беглой царевне претило, что эта женщина ошивалась по близости, словно малина, почуявшая кровь. – Я побуду с ней до прихода мистера Карри. - Как скажете, мадам, - невозмутимо отозвалась женщина, снова кивнув; её чёрные как уголь волосы, заплетенные в сотню косичек, были стянуты в пучок, по форме напоминающий пчелиный улей. Кашемировый костюм гувернантки был такого насыщенного лавандового цвета, что беглой царевне показалось, что она слышит аромат засушенных цветов, которыми Альфред обычно выкладывал постельное белье. – Мсье Пенниуорт просил вам напомнить, что мадемуазель записана на завтра к врачу. Перед зачислением в детский сад требуется пройти полный курс прививок. - Я поговорю об этом с мужем, - несколько раздражённо ответила Дорма, качая на коленях Дайру; меньше всего ей хотелось, чтобы её ребёнку кололи какие-то допотопные препараты; что вообще может предложить потомку атлантов человеческая медицина? Однако люди были рассадником множества отвратительных болезней, опасных для ребёнка, и организм атлантов, приспособленный к жизни на глубине океана, был не подготовлен борьбе с сухопутными бактериями, и Дорма справедливо опасалась, что прививки принесут больше вреда, чем пользы. Следовало обсудить это с Артуром; она не помнила, чтобы брату ставили какие-либо прививки, но это не помешало Аквамену выдерживать выстрелы из человеческих дробовиков в упор и сталкивать на волны севшие на мель корабли. Гувернантка ушла, оставив мать и дочь вдвоём, и, дожидаясь Аквамена, они успели немного поиграть с электрическим угрем, плавающим во встроенном в стену аквариуме; Дорму всегда тянуло к хищникам, даже будучи ребёнком, она ничуть не боялась акул, мурен и крылаток, и её даже ни разу не укусили в ответ на попытку погладить или вскарабкаться на спину, чтобы покататься, хотя Атланна боялась, что дочь, если по милости богов и не останется без пальцев, то точно испугается свирепости хищников. Орвакс страхов жены не разделял; самым сладким, самым тёплым воспоминанием из детства было то, как отец сажал маленькую Дорму на своего боевого дорудона. Зверь мог проглотить царевну за раз вместе с тиарой и игрушечный трезубцем, Атланна бранилась, обвиняла мужа в безрассудстве, Вулко сдержанно увещевал, что столь грозное животное опасно для ребёнка, но Орвакс только смеялся над их опасениями. Держа на руках Дайру, прижимающуюся ладошками к стенке аквариума, за которой гибкой лентой вился угорь, Дорма до крови прикусила щеку изнутри; был бы отец доволен рождением у неё дочери или окончательно разочаровался в ней, раз Дорма не смогла подарить Атлантиде здорового царевича? Девушка не знала, хочет ли она ещё детей, Дорме вполне было довольно и одной только Дайры, однако если боги пошлют ей ещё сына или дочь, это будет счастьем – ведь это будет их общий с Артуром ребёнок. Аквамену тоже хватало дочери, а у Атланны не было даже её. Дорму немного тешила эта мысль, чёрная, липкая, ядовитая, словно разлитое в море пятно нефти; мать, возможно, никогда не увидит родной внучки, не сможет взять её на руки; первое слово Дайры и её первые шаги вдовствующая царица уже пропустила, и в этом была только вина Атланны. Умом Дорма понимала, что несправедлива и жестока по отношению к матери, но сердце ещё полнилось обидой, и рождение собственного ребёнка не растрогало дочь Орвакса, не дало ей сочувствовать собственной матери. Мариусы вообще не склонны прощать, в этом Атланна еще убедится. - Я не буду такой, как моя мать, - пообещала Дорма себе и Дайре и поцеловала девочку в лоб, - никогда не отвернусь от тебя и никогда не оставлю. И всегда-всегда буду на твоей стороне... - Чего это ты там бормочешь? – Дорма вздрогнула, заслышав голос брата; под гнетом тяжелых мыслей она не заметила его прихода. Обернувшись, беглая царевна бледно улыбнулась, удерживая потянувшуюся навстречу Дайру. Подойдя к сестре, Аквамен поцеловал её в щеку и наклонился к дочери, которая тут же ухватила его за поросший тёмной бородой подбородок. – Колдовать пытаешься, прямо как Урсула? Мамочка у нас колдунья, оказывается, - смеясь, обратился Аквамен уже к Дайре, принимая её из рук Дормы. Девочка счастливо болтала ножонками, взвизгнула, когда отец подкинул её к потолку. – Меня она уже давным-давно заворожила. Теперь и тебя зачарует – чтобы шалила поменьше. - Всех моих чар для этого будет недостаточно, потому как наша дочь вся в тебя, - процедила Дорма, складывая руки на груди; сравнение с толстой мультяшной ведьмой показалось ей по меньшей мере оскорбительным, но было бы куда хуже, если бы брат сравнил её с Ариэль, раздражающую беглую царевну уже одним цветом волос. Рыжая, эгоистичная, себялюбивая, точь-в-точь как Мера; дочь Орвакса была отнюдь не рада финалу мультфильма, где русалочка вышла замуж за своего принца, а Дайра и вовсе уснула у отца на коленях. - А ты поворожи ещё немного – вдруг сработает, - предложил Артур, обнимая её за талию; пока широкая смуглая ладонь Аквамена ласкала округлое женское бедро, его губы прижалась к шее Дормы. Девушка только фыркнула, манерно выгибая спину; футболка и джинсы брата пахли химической свежестью стирального порошка, от чуть влажных волос веяло шампунем, но сквозь острый аромат сосновой хвои пробивался резкий душок гари и бензина, на лбу уже схватилась корочкой свежая ссадина; через пару минут ранка затянется окончательно, не оставив и следа. Сурово нахмурившись, Дорма невесомо коснулась её большим пальцем, одновременно приглаживая яростно топорщившиеся брови. - Я надеюсь, все машины Бэтмена целы, - промолвила Дорма, окидывая Аквамена внимательным взглядом на предмет других ран и повреждений; Артур ответил сестре уязвленным сопением. - Чего сразу машины? Почему чуть что, так сразу речь о тачках? Стоит только раз въехать в гидрант, как тебе тут же перестают доверять! - Да, в гидрант ты въехал всего раз. А потом ещё были столб, дерево, дом, но с прыжком с моста, конечно, ничто не сравнится, - не без ехидства заметила Дорма, за что брат весьма ощутимо ущипнул её за бедро. - Это было тактическое отступление, знаешь ли. А что мне было делать – бросить горящую тачку посреди Готэма? Отпадная бы вышла свечка, нечего сказать, - Аквамен повернулся к дочери, которая, воспользовавшись перепалкой родителей, вновь принялась сосать свои бусы, словно соску. Раздражённо выдохнув, Дорма ловко просунула палец блаженствующей от собственной проказы Дайре за щеку, вытягивая у неё изо рта жемчужную нить. Стянув ожерелье с шеи дочери, беглая царевна отошла к трюмо, чтобы спрятать его в шкатулку; её плечи заметно напряглись, когда лишенная бус Дайра жалобно захныкала. - Ну-ну, дельфинчик, не рыдай, - тут же заворковал Артур, - ты же знаешь, что так делать нельзя. Мамочка тебе столько раз об этом говорила… Но девочка, обидевшись всерьёз, заплакала в голос; она то отворачивалась от Дормы, то тянулась к ней, опасно свисая с рук отца. Личико Дайры покраснело от крика, по щекам катились крупные слезы; её плач рвал Дорме сердце, хотелось взять дочь на руки, утешить, однако она была непреклонна. Едва сдерживаясь, беглая царевна наблюдала за попытками Аквамена успокоить ребенка; Дайра заходилась рыданиями, выгибалась и визжала. Когда на пороге комнаты появилась вызванная Дормой гувернантка, девочка заверещала и, не желая идти к ней на руки, принялась цепляться за футболку отца. - Мадемуазель, зачем же так громко? – покачала головой женщина, забирая Дайру из объятий Аквамена; гувернантка быстро унесла девочку, но эхо плача дочери продолжал звучать в ушах Дормы и после того, как за ними закрылась дверь. Артур, запустив пальцы в свои волосы, шумно выдохнул. - Ну, вот, довела ребёнка до истерики. - Предлагаешь мне и дальше позволять ей тянуть в рот бусы, чтобы в один прекрасный день она ими подавилась? – ощетинилась Дорма. – Она должна уяснить, что можно, а что – нельзя. Если Дайра уже показывает свой характер, то что будет потом? - Ладно, ладно, я понял, спрячь свое жало, - фыркнул Артур, не собираясь, однако, сдаваться: его губы изогнулись в плутоватой усмешке, глаза блеснули ярче золотого песка: - Между прочим, этим она вся в тебя. Ты тоже принималась голосить всякий раз, когда тебе что-то было не по нутру. Часами могла вопить! - Не болтай ерунды, братец, - медово улыбнулась Дорма, играя с собственными волосами; она картинно изогнулись, позволяя Артуру полюбоваться ею, и не без удовольствия заметила, как потемнел его взгляд, облизывающий её тело. – Тебе соврать легче, чем съесть краба. - Вот не надо, тебе я никогда не врал, - ответил Аквамен внезапно севшим голосом и громко почистил горло, стукнув себя кулаком в грудь. – А ты что же это… в этом идти собралась? - Да, а что? – невинно поинтересовалась Дорма; аккуратно придерживая подол, она закружилась на месте. – Тебе не нравится? - Нравится, даже очень, но я не хочу, чтобы и другим оно так же нравилось. - Я не буду переодеваться! – Дорма льдисто свернула глазами, внутренне наслаждаясь реакцией брата. Артур с показным равнодушием пожал плечами и закинул руки за голову, обжигающе глядя на неё сквозь ресницы. - Тогда никуда не пойдём. Не хочу, чтобы на мою женщину пялились все, кому не лень. - У людей есть глаза, Артур. Конечно, они будут пялиться. - Ага, у них есть глаза, а у тебя – шмотки, в которых ты все равно, что голая. Так что черта с два ты пойдёшь в таком виде. Даю тебе пять минут, - бросил Аквамен через плечо, развернувшись к двери, - и чтобы через пять минут ты была готова и выглядела пристойно, а не так, словно собираешься свернуть всем мужикам шеи, просто пройдя мимо! - Когда-нибудь я убью тебя, - мрачно посулила Дорма, втайне донельзя довольная; она могла бы настаивать, упрямиться, защищать свое право носить то, что ей нравится, но пока не видела в том особого смысла. В любом случае она надела это платье специально для брата, а не для того, чтобы радовать глаза человеческих мужчин. - Да, да, я тоже тебя люблю. Хотя не знаю, даже, за что любить такую вредную, капризную, нахальную девицу, - смеясь, Аквамен увернулся от брошенной в него расчески; гребень с грохотом стукнулся об пол и отлетел под журнальный столик, стоящий на коралловых ножках. – Если хочешь, могу помочь снять платье. Это я всегда с радостью. - Лучше сам переоденься, а то ты похож на дальнобойщика, - жеманно обронила Дорма и, не дожидаясь ухода брата, потянулась к молнии на боку, практически незаметной среди пестрой вышивки; она ничуть не удивилась, когда её пальцы накрыла горячая ладонь Артура.