Штормовые волны

Прогулка была идеей не Меры, однако приняли ее с восторгом; в последнее время дворец Атлантиды был окутан тоской, как в преддверии похорон, не было ни балов, ни приемов, ни других развлечений, будто бы веселье покинуло Атлантиду. Царевна Ксебела и сама грустила; она скучала, ей хотелось домой, в родные воды, девушка бесконечно устала изображать, словно ничего не произошло. Мера явно загостилась, однако отец не ждал ее домой, рядом с царицей Атланной дочь была ему нужнее, но сама Дева Ксебела не знала, что ей нужно делать, что искать, что пытаться узнать. Царица почти не вспоминала о своих детях, ни разу не обмолвилась о том, что на суше подрастала ее внучка, и вела себя так, словно не было у нее ни сына, ни дочери, однако Мера не верила Атланне. Разве можно так просто вычеркнуть из жизни своих детей, пусть и предателей? Это совсем не в характере вдовствующей царицы; она как будто ждала, надеялась на что-то, однако напрасно: возвращение Аквамена и его сестры было невозможно; царице с этим проще смириться, чем матери, наверное, поэтому Атланна избегала нового брака. Неразумно: ей следовало думать об Атлантиде и своем народе, а не лить слезы по Артуру и Дорме, которые своим проступком стольких сделали несчастными. Мера вздохнула, просунула пальцы под тяжелое аквамариновое ожерелье, пылающее голубовато-зеленым огнем в окружении звездного крошева бриллиантов; все еще горько было вспоминать о предательстве Артура, хотя должно было давно отпустить и отболеть. Неужели она так его любила? Как странно; сейчас Мера была даже не в силах вспомнить черт лица Аквамена; помнила голос, смех, сильные крепкие руки, которые обнимали так, что дыхание перехватывало, смуглую кожу, покрытую темным узором татуировок, и глаза - капли расплавленного золота, вспыхивавшие ярче от гнева или веселья. Когда-то казалось, что они смотрят на царевну Ксебела с нежностью, однако теперь девушке мерещилось в каждом жесте, в каждом слове Артура издевка, жестокая, как удар в спину, насмешка. Образ же Дормы Мариус был жив в памяти Меры, хотя дочь Орвакса она предпочла бы забыть, похоронить в воспоминаниях, но все в Атлантиде напоминало о беглой царевне. Пусть ее статуи убрали, а лица с барельефов стесали, все равно во дворце остался след дочери Орвакса. Все в нем принадлежало ей, как любезно напоминала Дорма с самого детства. Кто бы мог подумать, что это заявление распространялось и на Аквамена. Голова немного болела из-за сложной прически, массивной диадемы и тяжелых гребней с изумрудами, Мера потерла шею, устремив бездумный взгляд в окно, занимавшее всю стену батискафа. Небольшой прогулочный корабль неспешно плыл среди коралловых зарослей, позволяя дамам насладиться красотами рифа, однако царевну Ксебела мало волновали пейзажи и болтовня фрейлин. К ним предлагали присоединиться и Атланне, но царица отказалась, сославшись на дела, и ее придворные дамы изъявили желание остаться рядом с госпожой. Компанию дочери Нерея составляла ее собственная свита, состоявшая из девушек, знатных уроженок Ксебела, и леди Хайла с несколькими слугами. Общество этой женщины не доставляло Мере никакого удовольствия; наглая, жадная, вульгарная, возмутительно дерзкая, она сумела привлечь внимание царя Ксебела и змеей вползла в его покои. Хайла была красива, хорошо знала, как себя подать; неудивительно, что она нравилась мужчинам, однако царевна не думала, что и Нерей окажется в числе тех, кого чары леди Хайлы не оставят равнодушным. Мера была достаточно взрослой, чтобы понимать некоторые потребности царя, но Хайла... Она совершенно не годилась! Что в ней было такое, что так привлекало Нерея? В океане много красивых женщин, почему же выбор пал именно на нее? Девушка недовольно поджала губы; нет, она вовсе не ревновала отца, не злилась, что вместо того, чтобы вступить в брак с достойной женщиной, он развлекался с любовницей. Это его право, его выбор; вряд ли это можно поставить в один ряд с изменой Аквамена, но все же Мера испытывала отвращение от присутствия Хайлы, которая когда-то была замечена в тесном общении с Дормой Мариус. Дева Ксебела повернула голову, превозмогая ломоту в висках, и прищурилась, пронзительно глядя на леди Хайлу, держащуюся чуть в стороне от остальных девушек. В моде были желтый, зеленый и голубые цвета, но женщина отдавала предпочтения более темным тонам: фиолетовому, лиловому, черному. Она носила тяжелый головной убор из черного жемчуга и черных алмазов, густые локоны были собраны в высокую прическу, а платье с вышитым, искрящимся корсажем, пышной иссиня-черной юбкой и высоким воротником, поднимавшимся за ее головой подобно капюшону, в смелом вырезе обнажало грудь и живот женщины. Хайла восседала на подушках, сложив руки на коленях, покачивалась в такт незатейливой мелодии, которую одна из девушек наигрывала на арфе. Служанка женщины, худая, высокая и сутулая, так же одетая в лиловое, стояла за ее спиной. Широкий шипастый ворот, обрамлявший ее лицо, подчеркивал бледность ее лица и черкость черт, крупный крючковатый нос выдавался вперед, как клюв; внешность прислужницы контрастировала с утонченной прелестью Хайлы, и Мера подозревала, что она нарочно выбрала себе в служанки столь некрасивую женщину: хотела подчеркнуть, как она хороша, таким низким способом. Это было так же в духе Дормы; обе они были безжалостны. Царевна прикрыла глаза, зябко поведя плечами; хватит, сколько можно думать о Дорме?! Ее не было в океане уже несколько лет, а Мера все никак не могла выгнать из своей крови яд и желчь, которыми потчевала ее дочь Орвакса; если бы не присутствие Хайлы, было бы легче, но любовница царя Нерея сама приехала в Атлантиду, заявив, что ей не хватало Меры. Лицемерие и фальшь в каждом слове; что Хайле понадобилось? Она всегда держалась с Мерой вежливо, но не навязывалась, видя, что царевна ей не рада; с чего Хайла взяла, что все изменилась? Стремится таким образом порадовать Нерея? До сих пор лелеет надежду на брак с ним? Злость вскипела в груди Девы Ксебела: не бывать этому! Эта женщина не займет место, когда-то принадлежавшее матери Меры! Девушка вновь отвернулась к окну, сжимая зубы в сдерживаемой ярости; положение Хайлы обязывало относиться к ней с уважением, и царевне не хотелось расстраивать отца, однако выносить ее общество оказалось неожиданно нелегко. Зря Мера согласилась на эту прогулку, следовало остаться во дворце с Атланной, но она устала и от Атлантиды, и от безысходности; она как рыба в луже с грязной затухшей водой - сколько бы ни барахталась, как бы ни пыталась выпрыгнуть из смрадной жижи, только сильнее поднимала грязь со дна. Как это изменить - Мера не знала. Отец обещал ей, что все исправит, сулил ей счастье, которого царевна лишилась по милости детей Атланны, однако девушка уже ничего не ждала и ни во что не верила. - Ваше высочество, - Хайла подплыла к Мере с улыбкой на полных губах. Женщина поклонилась царевне, вслед за ней перед Девой Ксебела склонились и ее служанки; Мере пришлось скупо кивнуть в ответ, чтобы соблюсти правила приличия, хотя совсем не хотелось быть учтивой с любовницей собственного отца. Отослать бы ее, приказать больше не подходить и не беспокоить по пустякам, однако царю Нерею это очень не понравится. Царевну задевало, что отец иногда принимал сторону женщины, которая всего лишь грела ему постель, а не родной дочери. Хайла как будто нарочно подходила к Мере, донимала ее разговорами, зная, как девушке это неприятно. Намеренно выводила ее из себя, чтобы посеять рознь между Нереем и его дочерью. Напрасно: как бы ни хороша была Хайла, царь Ксебела никогда не откажется от своего единственного дитя и наследницы. - Позволите составить вам компанию? - женщина сладко улыбалась, глядя на Меру глазами голодной барракуды. - Вы так печальны... Что-то случилось? - Все хорошо, леди Хайла, - ледяным тоном произнесла Мера, держа спину так прямо, что заныли плечи. - Если позволите, я бы хотела побыть одна... - Ну, что вы, ваше высочество, - Хайла бесцеремонно заняла место рядом с девушкой, задев ее юбками; служанки поспешили встать подле своей госпожи. Высокая женщина в шипастом воротнике и черных одеждах изредка бросала на Меру откровенно наглые, слишком уж пристальные взгляды. - Вы же молоды и так красивы. От чего же вам грустить? - весело продолжала Хайла; она говорила громко, привлекая внимание фрейлин; даже стражники, стоящие у дверей, и те слышали каждое ее слово. - У каждого своя печаль и причины для нее, - бросила Мера, не желая поддерживать разговор, однако женщина не унималась. - Весь Ксебел с нетерпением ждет вашего возвращения. Как долго еще Атлантида будет отнимать нашу царевну у нас? Слишком вы там загостились. - Дела Ксебела вынуждают меня жить в Атлантиде, но вас это не касается, - ответила девушка чопорно, жалея даже взгляда на Хайлу; она каждый год ждала, что отец бросит любовницу, устанет от нее, но Нерея что-то держало рядом с этой женщиной, однако Мера не верила, что царь ее любил. Любил бы - женился, а не использовал, как служанку и наложницу в обмен на наряды и украшения, которые Хайла бесконечно у него выпрашивала. - Не щадите вы себя, моя царевна, - пожурила девушку леди Хайла, - скоро совсем разучитесь улыбаться. Юным девушкам полагается радоваться жизни, а не чахнуть в четырех стенах. Дела Ксебела важны, я не спорю, но вы же не одна! На что тогда все эти послы и политики, если все делаете только вы? - Вы меня переоцениваете, леди Хайла, - устало обронила Мера, на которую внезапно напала сонливость. Захотелось снять все тяжелые украшения, тугое платье, надеть любимый костюм, легкий, облегающий, как вторая кожа, и уплыть подальше от душной Атлантиды, Атланны, погрязшей в своем горе, амбициозного отца, который не был откровенен даже с Мерой. Пожалуй, Артур в чем-то выиграл, сбежав на сушу; наверное, легко ему жилось вдали от всех этих политических дрязг, источником которых он стал. - Царь Нерей неспроста вас так ценит, ваше высочество. Все знают, что вы - надежда Ксебела, - лесть лилась с языка Хайлы, служанки угодливо кивали, фрейлины притихли, с интересом прислушиваясь к разговору, а Меру клонило в сон. Да, Нерей ее ценил, потому и не посвящал до конца в свои замыслы. Наказал шпионить за несостоявшейся свекровью, но не сказал, что конкретно хочет узнать. Искать царевне нового жениха никто не собрался, однако девушка и не рвалась особо замуж; куда больше ей хотелось свободы, немного вольной жизни без строгого дворцового протокола и обязанностей, пусть и на суше среди людей, да только кто ее отпустит? Нерей ни за что не позволит дочери оставить океан, да и сама она не покинет отца; как можно бросить его, зная, что рядом голодной акулой рыщет Хайла? - Благодарю вас за столь высокую оценку, моя леди, но не трудитесь, - губы Меры тронула тень улыбки, - как бы не были велеречивы ваши комплименты, вы не сможете убедить меня относиться к вам лучше. Моему отцу вы дороги, но не мне, поэтому прошу вас оставить меня и позволить побыть одной. - Вы разбиваете мне сердце, - ухмыльнулась Хайла, ничуть не удивленная и не расстроенная словами Девы Ксебела; батискаф слегка замедлился, снижаясь, служанка Хайлы подплыла к окну, когда совсем рядом показались крылатки, а вслед за ними яркие, с неоново-голубыми каплями на чешуе зеленые изабелиты. - Я думаю, вы это переживете. И очень вас прошу, миледи: не обращайтесь ко мне без крайней необходимости. Я уважаю и смиренно принимаю выбор царя, но питать к вам симпатию я не обязана. - Ну, разумеется. Я и не надеялась на это, ваше высочество, - женщина плавно и изящно поднялась, расправляя юбки. - Но с моей стороны было бы грубо не выразить вам свое почтение. - Уверяю вас, я прекрасно обойдусь и без этого, - отмахнулась Мера; она тоже поднялась, но предпочла подплыть к окну, стараясь держаться как можно дальше от Хайлы. Скорее бы закончилась эта прогулка; счастье, что осталось недолго. Девушка потерла шею, мечтая о малом - о возвращении в Атлантиду, но нахмурилась, когда батискаф вдруг остановился. - В чем дело? - царевна в возмущении повысила голос, обернувшись к замолчавшим в недоумении фрейлинам. Батискаф медленно опускался на дно, распугав рифовых и ржавых акул. - Почему мы остановились? Что за задержка? - Мера раздраженно вытащила из волос тяжелый гребень, и рыжий локон выскользнул из прически. - Полидора, узнай, что случилось. - Наверное, какая-то незначительная поломка, - заверила царевну старшая дама, леди Родопа, чей желтый с зеленью наряд мог соперничать с яркостью чешуи многих рифовых рыбок. - Не тревожьтесь, ваше высочество, скоро мы продолжим путь. - Я не хочу терять время, - Мера, и без того раздраженная и взвинченная, вспыхнула от пробуждавшегося в ней гнева, - узнайте, что там случилось, и попросите поторопиться. - Ее высочество права, - поддержала царевну леди Хайла, чем лишь сильнее распалила бушующее в ее груди пламя. - Если мы задержимся, во дворце начнут волноваться. Не хотелось бы понапрасну пугать царицу Атланну. Все же знают, что наша царевна ей как дочь. - С вашего позволения, я выясню, что случилось, - миниатюрная Озомена, юркая, будто сардина, в голубом одеянии с металлическим отливом и широком кольце ожерелья, закрывавшим всю шею, с готовностью вскочила, не желая упускать возможность угодить дочери Нерея. Пока Полидора по-рыбьи глупо таращилась, хлопая ресницами, Озомена устремилась вон из каюты, чей потолок поддерживали вытянутые руки изваяний океанид, выстроившийся вдоль стен. - Все будет хорошо, ваше высочество. Скоро мы продолжим нашу прогулку, - продолжила Хайла, только сильнее распаляя Меру, а леди Родопа безмятежно отмахнулась, больше увлеченная угощением, лежащим на серебряных блюдах, чем своей царевной. - Ну, что же вы, ваше высочество? Присоединяйтесь лучше к нам. Фоя, Гесиона, - старшая фрейлина хлопнула в ладоши, заиграв браслетами, - станцуйте для нашей царевны! Асия, подай ей сладости, а то ее высочество решит, что мы совсем ее не любим. Девушки засуетились, вызвав у Меры бледную улыбку; может, действительно, она напрасно так нервничала? Обычно во время царских прогулок не совершали остановок даже для устранения поломки, но это ведь еще ничего не значило. Девушка подплыла к своим фрейлинам, леди Родопа тот час же усадила ее на почетное место в самом центре, а Фоя и Гесиона, темноволосые, с бирюзовой чешуей, украшавшей их скулы и лоб, закружилась, держась за руки, в ворохе бледно-зеленых шелков. Кто-то из девушек рассмеялся, Полидора принялась аплодировать в такт заигравшей музыки, а Асия с робкой улыбкой поднесла царевне поднос со сладостями. В этот момент батискаф с силой тряхнуло; свет мигнул прежде, чем совсем погаснуть, и каюта погрузилась во тьму. Все стихло, но уже через секунду одна из фрейлин испуганно закричала; несколько девушек поддержали ее стенаниями и причитаниями, однако слегка успокоились, когда каюту огласил зычный голос леди Родопы. - Тишина! Спокойнее, спокойнее, девушки! Это всего лишь временные трудности, не пугайте нашу царевну. - Все хорошо, - произнесла Мера, предчувствуя недоброе; слишком странно все это. Они отплыли уже довольно далеко от Атлантиды, стражи с ними было немного, ведь никто не ожидал, что в пути их могла подстерегать опасность. Царевна задышала чаще, сжимая в кулаках ткань своей юбки; нет, им ничего не угрожало, просто не могло. Наверное, просто батискаф столкнулся с одной из любопытных рифовых акул, или пронырливые моллюски забились в двигатель. Нарушая стройный ход мыслей Девы Ксебела, батискаф вновь содрогнулся, накренился, и стеклянные крышки соскользнули с блюд, вода подхватила сладости, которые потянулись дружно вверх, к потолку. Фрейлины пугливо загомонили, кто-то захныкал - кажется, Полидора, - леди Родопа пыталась успокоить девушек, пока служанки леди Хайлы закрывали ее собой. В отличие от остальных, любовница царя Нерея была невозмутима, однако это понятно: она старше, опытнее и куда сдержаннее тех молоденьких девушек, которые прислуживали Мере. Их паника передалась и царевне; оттянув ожерелье, едва не разрывая звенья, Дева Ксебела качнула головой, и гребень выскользнул из витиеватого переплетения кос и локонов, которые, освободившись, закачались лентами на воде. - Довольно! - леди Родопа отчаянно старалась навести порядок, хотя ее голос слегка дрожал. - Постыдитесь! Вы - фрейлины царевны Меры, лицо славного Ксебела, а ведете себя глупее сухопутных простолюдинок! К порядку, девушки, к порядку! Уже совсем скоро мы продолжим наш путь. От нового удара батискаф перевернуло на бок, и истошный визг фрейлин на мгновение оглушил Меру. Ее закружило от удара, тяжелые юбки облепили ноги, ожерелье больно ударило по груди, но царевна сумела вырваться из образовавшегося потока и даже поддержала потерявшую равновесие леди Родопу. Старшая дама задыхалась, прижав ладонь к животу, сжимала руку Меры оледеневшей ладонью, однако разжала пальцы, отлетела в сторону, когда батискаф толкнуло, снова переворачивая. В ушах царевны звенело от криков и плача, кто-то тянул ее за подол, пытаясь увлечь к двери, чтобы вывести из каюты, но Ксебельская Дева была дезориентирована, в глазах рябило. Нужно было что-то делать: успокоить девушек, вывести их из потерпевшего крушение батискафа, отправить в Атлантиду сигнал о бедствии, однако вокруг было столько шума и страха, что Мере сложно было сосредоточиться. Фрейлины гурьбой, словно стая сельди, кинулись к дверям, когда в стекло что-то ударило, посылая дрожь по всему кораблю. Мера круто обернулась, придерживая юбки, и дыхание царевны сбилось, сердце оборвалось, падая камнем, брошенным в воду, когда она увидела атланта в черных доспехах и шлеме с полностью закрытым лицом. Спустя удар сердца к нему присоединились еще трое; все они сжимали трезубцы с узкими лезвиями, мелко подрагивающими от электрических разрядов, пробегавших по клинкам. От древка тянулись цепи, крепившиеся к наручам, чтобы брошенное оружие как можно скорее вернуть в руку. Первый удар заставил стекло задребезжать, однако окно выдержало, даже не треснув, но в следующее мгновение ударили сразу двое, и трезубцы, влетев в стекло, оставили несколько трещин, похожих на распластавших щупальца актиний. Электрический импульс, пробежав по стеклу, деактивировал защитное поле, пуленепробиваемой пленкой затягивавшее батискаф; не отключили совсем, а только на время, однако на счету была каждая секунда. Мера сорвала с себя опостылевшие украшения и загородила собой насмерть перепуганных фрейлин; атлант, сверкнув зеркальным визором шлема, крутанул в руке трезубец, прицеливаясь. - Стража! - собственный крик показался не громче шепота; вода вокруг царевны забурлила, завиваясь спиралью, глаза вспыхнули аквамариновым огнем, волосы взметнулись подобно ожившим змеям. Она не собиралась сдаваться без боя; кто бы это не был, кто бы за ними не стоял, Мера не оставит этого просто так. Трезубец врезался в стекло, и кованые лезвия пробили выпуклую, словно рыбий глаз, гладь окна, застряли самыми кончиками; электроимпульс хлестнул по стеклу, раскалывая, и окно лопнуло, вода подхватила осколки, воины в черном ринулись вперед. Одного, занесшего трезубец для броска, Дева Ксебела сбила длинным водяным щупальцем - атланта отшвырнуло от батискафа, он выронил трезубец, который под собственной тяжестью потянуло ко дну. Второй попытался зайти справа, но уплотнившаяся вода отбила атаку, а атланта, бросившегося на царевну сверху, отбросил в стену выстрел из импульсной винтовки. Стража в шлемах с позолоченными гребнями, царские гвардейцы Ксебела, ворвались в каюту, и Мера не сдержала облегченного вздоха. Сама она могла бы справиться, но слишком волновалась за свою свиту, за девушек, забота о которых была прямым долгом царевны. - Ваше высочество, нужно уходить, - стражник попытался отвести девушку к выходу, но не успел: трезубец, рассекая толщу воды, врезался ему в спину с такой силой, что пробил бронированный доспех, и лезвия вышли из груди, расколов нагрудник. Атлант резко дернул за цепь, вырывая оружие из тела захрипевшего гвардейца; вода окрасилась кровью. Глаза Меры, наполнившиеся слезами, вновь полыхнули льдисто-голубым огнем. - Убийца! - бросила она, раскинув руки, и вода, повинуясь царевне, всей мощью налетела на кинувшихся врассыпную атлантов. Одного из воинов пригвоздило к стене, другой, уплывая, рассек осколком стекла сочленение между доспехами, и за ним протянулся темный кровавый след; третий, уйдя в угол, швырнул трезубец прямо в царевну. Мера ринулась в сторону, но неподходящее для битвы платье изрядно затрудняло движение, и она немного замешкалась с подолом, потеряв несколько секунд; тройное лезвие пролетело в сантиметре от головы Девы Ксебела, острие слегка оцарапало щеку, однако боли девушка не почувствовала. Боль пришла позже: когда атлант рванул за цепь, и зубчатый клинок рассек рукав платья и кожу на плече Меры. Трезубец описал дугу в воде, возвращаясь к владельцу, приготовившемуся уже к следующей атаке, но стоило подоспевшей страже открыть по нему огонь из импульсных винтовок, как он трусливо отступил. Быстрый, как угорь, он проплыл через разбитое окно батискафа, бросив сообщников, оглушенных, вялых, как выброшенные на берег медузы. Они попытались уйти, однако ксебельские гвардейцы оказались куда проворнее; Мера тяжело дышала, прижав ладонь к раненому, кровоточащему плечу. У воды сделался солоноватый привкус; убитого гвардейца прибило к стене, рыдающих фрейлин выводили из каюты. Хайлу, оцепеневшую от ужаса, выносили на руках; она никогда не была воином, изнеженная и манерная, предпочитала музыку и танцы боям на трезубцах. За это царевна тоже немного презирала женщину, но не сейчас; у Меры не осталось иных чувств и эмоций, кроме как жажды справедливости. Кто на них напал и почему? Какой из врагов Ксебела был так дерзок и безрассуден, чтобы атаковать дочь царя Нерея? Об Аквамене девушка даже не подумала: подобное было совсем не в его характере, а Дорма при всей своей спеси не посмеет сунуться в океан; не настолько же она глупа и себялюбива. Тогда кто?.. - Ваше высочество, мы отправили сигнал о крушении в Ксебел и в Атлантиду. Ваш отец и советник Вулко скоро будут здесь, - отчеканил рослый гвардеец, чей нагрудник был украшен янтарем и яшмой; Мера кивнула. Атлант в черном доспехе силился сбежать, однако стражники-ксебельцы, стремительно сориентировавшись, преследовали его, словно касатки - раненого тюленя. Губы царевны тронула жестокая улыбка: у преступника не было шансов. Ему и его сообщникам придется ответить за то, что они сделали. Мера была так увлечена, наблюдая за погоней, что не сразу заметила, как третий преступник пришел в себя. Он стащил с руки наручи, бросая трезубец, и уронил маленькое, не больше детской ладони, устройство, которое полипом приклеилось к стене. Его заметили слишком поздно: уйти атлант не успел, однако детонатор сработал. Взрыв разнес стену батискафа, от звуковой волны корабль отбросило на рифы, ломая заросли кораллов; Мера успела только заслониться рукой, когда на нее налетел раскаленный поток. Царевну ослепило, словно глаза залило осьминожьими чернилами, уши заложило; она не чувствовала собственного тела, но была в сознании, которое барахталось в окружившей ее темноте, будто чайка в нефти, однако сил хватило ненадолго. Мера провалилась в забытье, чувствуя на губах горечь собственных крови и слез.

***

Пронзительный звонок микроволновки прокатился эхом по квартире, которое, заметавшись под потолком, через пару секунд растворилось в гулкой тишине; Дэвид лениво приоткрыл один глаз, но не поднялся с места. Двигаться не хотелось, голова была тяжелой от тревожных мыслей, а во всем теле вязла слабость - почти два дня он ничего не ел, пил только кофе и сладкую газировку да сгрыз пару пачек орешков в сахарной глазури. Аппетита не было, желудок казался разбухшим, словно набитым ватой, глаза постоянно слипались: выспаться в последнее время так же не получалось. С трудом заставив себя поднять задницу с кресла, Дэвид нехотя поплелся на кухню; в раковине сохли грязные тарелки, мусор уже не помещался в пластиковый пакет, но наводить порядок было некому: мужчина попросту не замечал ничего вокруг, только вздрагивал от каждого телефонного звонка или шума проезжающей машины, чувствуя себя мальцом, ждущим отца с работы. Тогда он мог пропадать месяцами, и Дэвид целыми днями мог торчать у окна или на крыльце, высматривая отца. Столько лет прошло, а ничего не изменилось; он как будто не повзрослел, по-прежнему был несмышленым сопляком, слишком неопытным и слабым, чтобы его брали на задания. Дэвид со вздохом запрокинул голову, потирая затекшую шею; они с Джесси Хайдом были не просто отцом и сыном, а партнерами, напарниками, однако почему-то на сей раз отец не взял его с собой. Усмехнулся, похлопал по плечу и сказал, что Дэвид для такого слишком зелен, вызвав волну возмущения, негодования и обиды. Что за чушь?! Дэвид не раз сопровождал отца в поездки в Ирак, Колумбию и Йоханнесбург, где было небезопасно даже выходить из дома безоружным, нередко выступал заместителем Джесси, действуя от его имени, а тут его сочли слишком зеленым! Бред собачий! В приливе злости Дэвид хлестнул ладонью по боковой стенке микроволновки, после чего с силой рванул дверцу на себя; упаковка размороженных куриных ножек хрястнулась на разделочную доску, расплескивая талую воду и мясной сок, от теплого запаха и голода мужчину замутило. Он гадливо сплюнул в раковину, прямо на гору немытой посуды, и досадливо пнул мешок с мусором, который стоял, прислонившись к стене между кухонным шкафчиком и холодильником, грузно покосившись, как пьяный дальнобойщик. Пустая бутылка из-под колы вывалилась на пол, вслед за ней посыпались скорлупа фисташек, коробки из-под китайской еды и несколько смятых банок из-под энергетика, на одну из которых Дэвид наступил, сплющивая еще больше. К черту, потом уберет; сейчас его волновал только отец. Джесси не было уже неделю, и обычно он всегда предупреждал, если задерживался, и его резкое молчание напрягало до спазмов в животе. Это было на него не похоже, и Дэвид начал подозревать недоброе; может, на задании что-то пошло не так, и Джесси поймали, или напоролся на федералов, или вынужден затаиться. А, может, ранен, и ему требуется помощь? Но как спасти старого черта, если он даже координат своих не оставил?! И о задании не рассказал; ухмылялся Джесси хитро, прищурив один глаз, пока второй блестел ярче контрабандного золота на солнце. У отца всегда была такая улыбка, когда на кону стоял большой куш, что только сильнее разозлило Дэвида. Значит, будет большой навар, а он должен просиживать штаны дома? Ну, что за дерьмо?! Мужчина пытался возражать, чувствуя себя капризным ребенком, а не матерым наемником, рвался в бой, не хотел отпускать отца одного, но Джесси стоял на своем; Дэвид провожал отца в крайне мрачном расположении духа и только хмурился, когда Джесси посмеивался над насупившимся сыном. - Эй, парень, выше нос! Что за кислый вид? - отец шел к припаркованной у тротуара машине, обнимая Дэвида за плечи. - Не злись, что еду без тебя, но дело деликатное, требует осторожности, и много людей с собой брать не хочу. Платят как раз за тишину, а слово заказчика - закон, сам понимаешь. Зато когда я вернусь, мы это дело отметим. В Вегасе! Хочешь в Вегас, сынок? Войдем в этот город королями, поставим на колени и заставим у нас отсосать! Отец расхохотался, сверкая белыми, как жемчуг, зубами, и Дэвид ответил ему слабой улыбкой. - Вегас... Звучит охрененно, - признался он, однако все еще колебался. Перед тем, как Джесси сел в машину, Дэвид ухватил его за плечо. - Может, мне тоже следует?.. Я тебя подстрахую, а то мало ли что. - Так, - Джесси обхватил ладонью затылок сына, привлекая его к себе. - Что это еще за пустой треп? Не мнись, ты же не баба. А в разговорах со старшими споры вообще не допускаются! Командир сказал: надо, значит, ты берешь и делаешь. Все ясно, солдат? Отвечай! И в глаза смотри, когда говоришь со старшим по званию! Голос Джесси креп, брови сошлись над переносицей, но глаза отца были веселыми, а пальцы мяли затылок и шею сына так, словно Джесси хотел взять его за шкирку, как котенка. Дэвид щурился и морщился, дергал плечами, выворачиваясь, однако отец держал крепко, и когда, наконец, отпустил, намятая шея ныла, щеки горели, а Джесси уже широко улыбался. Улыбка не сходила с его лица, когда, уже сидя за рулем, отец махал на прощание, и Дэвид ответно поднял ладонь. Не нравилось ему оставаться одному, это заставляло чувствовать себя каким-то жалким и ненужным. Но поначалу он не волновался, ждал отца, но без особого беспокойства; верил, что Джесси скоро вернется, что справится, ведь он не неудачник какой-нибудь, а злобный, опасный и, черт побери, самый здоровый сукин сын из всех, кого знал Дэвид. Он и мысли не допускал, что с Джесси Хайдом что-то может случиться. И вот о нем ничего не слышно уже неделю. Дэвид устало потер лицо ладонями; надо поесть, а то в голове совсем пусто, не мозги, а какое-то тухлое болото, которое того и гляди через уши хлынет. Мужчину передернуло от омерзения; он брезгливо оттолкнул доску, по которой раскинулись куриные ножки, и вышел из кухни, прижав руку к лихорадочно пылающему лбу. В висках начало тонко стучать от злости, которая поднималась в нем волной в шторм; хватит, достало, осточертело! Он уже не ребенок, чтобы его вот так просто могли оставить дома! С силой впечатав кулак в косяк и даже не почувствовав боли, Дэвид прошел в комнату отца, куда ему еще мальчишкой было запрещено заходить; Джесси не запирал дверь, уверенный, что сын не нарушит запрет, но не в этот раз. Мужчину слегка трепало, как перед прыжком в воду с вышки, когда он толкнул дверь в отцовскую спальню; ничего, Джесси не будет злиться, особенно, когда сын вытащит его задницу из передряги. В комнате было темно, пахло пылью и чем-то затхлым, в пепельнице было полно окурков, а на столе стояла белая керамическая чашка с темными следами кофе, осевшими на стенках; Дэвид щелкнул выключателем, и спальню озарил тусклый свет, вентилятор под потолком начал медленно крутиться, разгоняя застоявшийся воздух. По-армейски узкая кровать стояла, застеленная, у стены, на стуле лежала пара грязных носок и смятая футболка, а письменный стол расположился у окна, заваленный бумагами и исписанными блокнотами, распухшими от записей ежедневниками. Во всю стену раскинулась карта мира, на доске, пришпиленная канцелярской кнопкой, висела фотография какого-то немолодого типа, а плоский ноутбук смотрел на Дэвида темным экраном. Влезать в компьютер отца мужчина не рискнул; он мог бы попытаться подобрать пароль, но это слишком долго, однако, если понадобится... Пока Дэвид решил обойтись без этого; вдруг Джесси оставил что-то, подсказку какую-нибудь, чтобы его сын понял, где искать. Онемевшими пальцами Дэвид перебирал бумаги на столе, пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь; куда отец уехал? Зачем? Контрабанда? Торговля? Охрана, убийство? Проклятье, во что же он ввязался? Похищение? Тогда кого? Джесси Хайд не любил киднеппинг: слишком муторно и суетно, и дохрена всего, что могло пойти не так, однако, если барыш обещали крупный, то падкий на деньги наемник мог и согласиться. Шумно выдыхая, Дэвид оперся ладонями о захламленный стол, угрюмо покосился на фото, висящее на доске; со снимка, слегка щурясь, на солнце, смотрел крепкий, кряжистый мужик с грубоватыми чертами лица, как у какого-нибудь коренного американца или островитянина. Фотографировали явно исподтишка, прячась за машиной; на фото мужик шел из супермаркета, держа в руках бумажный пакет, из которого торчали, как клювы тукана, бананы и хвост ананаса, он не позировал и, кажется, не подозревал, что за ним следили. Такие картинки на Facebook и MySpace не выкладывают; задумчиво хмыкнув, Дэвид подошел к доске, сорвал снимок, не обратив внимания на порвавшийся край и отлетевшую кнопку, которая заскакала по полу задорно, словно вишневая косточка. Мужчина на фото выглядел обычным, ничем не примечательным, одет просто, даже слегка потрепано; что и кому могло от него понадобиться? Ухитрился кому-то перейти дорогу? Насолить настолько, что для расправы с ним наняли самого Джесси Хайда? Дэвид перевернул фотографию, особо ни на что не надеясь, но отец, хитрый засранец, как знал, что его сын все же сунет нос в его комнату. Родным размашистым почерком, которым Джесси подписывал разрешения на экскурсии и табели с оценками, было написано имя: Томас Карри. Ниже значился адрес; судя по названию городишки, та еще задрипанная дыра. В такой жопе мира только прятаться, а жить могли разве что совсем конченные. Выходит, отец поехал за этим Карри туда? И что же в этом говнюке такого, что он не стал брать Дэвида с собой? Первой мыслью было поехать, проведывать этого чертового Карри, но это могло все испортить отцу, который в это время мог пасти объект, выжидая нужный момент. Пробить Карри по базе? А вдруг имя не настоящее, живет по липовым документам; но больше ждать Дэвид не собирался. Чтобы не спугнуть Карри и не светиться в городке, который, судя по Google-картам, располагался рядом с маяком, решил пойти другим путем; для этого Дэвиду было достаточно собственного ноутбука. Отцу это не понравится, но пусть катится к черту; нехер было пропадать. Это мама могла безропотно и терпеливо ждать, горестно вздыхая и вытирая слезы, думая, что сын ничего не видит и не понимает. Она старалась быть сильной, но не получалось; когда Дэвиду исполнилось восемнадцать, она ушла от отца и переехала во Флориду, сказав, что с нее хватит. Мама хотела, чтобы Дэвид поехал с ней, продолжил учебу, мечтала, что он закончит колледж, но у него были другие планы, не вписывающиеся в ее ограниченную картину мира. - Давай уедем вместе, Дейви, - просила мама со слезами в голосе, держа лицо сына в мягких ладонях, пахнущих жасминовым мылом, кайенским перцем и яблоками с корицей. Она гладила его по лбу и щекам, что-то горячо, отчаянно втолковывала, пытаясь убедить и себя, и Дэвида, и упакованные чемоданы уже ждали ее у порога. Отец молча курил в другой комнате, сизый дым плыл под потолком; ему было больно, и Дэвиду было больно, и маме, но она сама решила уехать, оставить мужа, из-за нее Джесси курил, глотая горький сигаретный дым. У него редко получалось быть рядом, однако Дэвид был слишком привязан к нему, чтобы вот так уехать. Он надеялся, что мать, поняв, что сын с ней не поедет, передумает и останется дома, и все будет по-прежнему, но она поцеловала Дэвида в лоб и ушла, кусая губы в попытке сдержать слезы. Больше они не виделись, однако созванивались часто, посылали друг другу открытки; на деньги со своего первого дела Дэвид оплатил матери плавание на круизном лайнере, где она познакомилась с мужчиной, ставшим впоследствии ее вторым мужем. Тихий, лысый, пузатый очкарик, который всю жизнь проработал бухгалтером, не стоил внимания, но мама с ним, кажется, была счастлива; а вот Джесси напился, больше от досады и обиды, нежели от ревности, а потом месяц встречался с грудастой стриптизершей, ровесницей его сына. Зачем? Бывшей жене было наплевать, Дэвид смирился давно, стриптизерше нужны были только деньги, и она сбежала, поняв, что любовник не готов ради нее раскошелиться; Джесси только зря тогда мучился. Помахивая снимком Томаса Карри, Дэвид поплелся в свою комнату; шальная мысль о том, что отец мог поехать к матери и ее второму мужу, появилась и тут же пропала, как вынырнувшая из воды рыба. Да, Джесси когда-то клялся пристрелить ублюдка, этого Даррена Гиббса, но он же не всерьез! И мать тогда бы точно позвонила своему Дейви; зря беспокоить ее мужчина не хотел, все равно ничем не поможет, да и Джесси не понравится, что сын втянул в это его бывшую жену. Она и не догадывалась, чем занимались ее первый муж и сын; для этого им обоим пришлось немало постараться. Дэвид ввалился в свою комнату, раздраженно пнув выкатившийся под ноги баскетбольный мяч; фотографию он бросил на письменный стол, орехово-темные пальцы пробежались по клавиатуре ноутбука, и красотка в ковбойской шляпе, сидящая верхом на мотоцикле, пропала, уступив место экрану загрузки. Запуск программы занял от силы пять секунд, но Дэвиду они показались бесконечными; они договорились с отцом не прибегать к этому способу без крайней необходимости, но мужчине было насрать на все запреты, сделки и уговоры. Похер на все, главное, чтобы отец был цел. Маленькое, не больше таракана, отслеживающее устройство было запрограммировано посылать сигнал о местонахождении, находясь в любой точке мира; инновационная разработка, одна из последних игрушек "Wayne Enterprise" создавалась специально для поиска объектов во время стихийных бедствий. Стоила как сраный самолет, но если сейчас эта хрень поможет найти Джесси, Дэвид был готов послать Уэйну цветы и корзину кексов. Он вглядывался в монитор, пока программа пыталась найти локацию, из которой исходил сигнал; хотелось расколотить этот долбанный ноутбук за то, что тормозил и зависал, никак не мог зафиксировать геолокацию, настройки то и дело сбивались, и процесс поиска начинался заново. Ну, что за долбанная херня?! Неужели нельзя было с самого начала сделать как следует? Кто вообще конструировал это дерьмо? Фокс? Уэйн зря ему платит, если все устройства на деле окажутся не более, чем дорогим, раскрученным хламом. О том, что ему досталась не доработанная бета-версия программы, Дэвид как-то не вспомнил. Он вообще обо всем забыл, когда местоположение сигнала было установлено: маленькая красная точка мигала рядом с Нью-Йорком, на маленькой, замусоренной пристани, в семидесяти милях от дома Хайдов. Мужчина обмяк на стуле, сипло рассмеявшись от облегчения; так, значит, отец там? Какого черта он там торчит?! Решил устроить вечеринку на яхте, а родного сына не позвал? Или держит там Томаса Карри? Снимки со спутника продемонстрировали Дэвиду маленькую, старую пристань, заброшенную станцию проката лодок и катамаранов с изрисованной граффити стеной и мятый мусорный бак; отличное место, чтобы затаиться. Дэвид задумчиво почесал щеку; похоже, зря он нервничал, с отцом все в норме. А, может, и нет; место там глухое, тихое, на пару миль вокруг никого нет; по спине пробежал липкий холодок, от которого волосы на руках встали дыбом. К черту, надо ехать. Схватив со спинки стула полосатую спортивную кофту, Дэвид накинул ее на плечи, телефон и снимок Томаса Карри сунул в карман, чуть не забыл ключи от машины и пришлось вернуться, чтобы поставить дом на сигнализацию. От вялости и сонливости не осталось и следа, напротив, мужчину трясло от избытка энергии. Он все выскажет Джесси, когда они встретятся, и черта с два Дэвида еще раз оставят дома как нашкодившего щенка. Прежде, чем отправиться в Нью-Йорк, мужчина заехал на заправку: залил полный бак и заодно купил несколько бутылок энергетика и протеиновых батончиков, которые собирался съесть по дороге. Ехать придется долго, и что-то подсказывало Дэвиду, что ему лучше поспешить. Для верности он несколько раз набрал номер отца, но, как и всю неделю, абонент был недоступен. Мужчина вдавил педаль газа в пол, посылая машину вперед по ровной асфальтовой ленте дороги; Дэвид нужен был отцу, он это чувствовал. Только бы не было слишком поздно. До Нью-Йорка Дэвид добрался уже в сумерках, но организм, накачанный энергетиками, не чувствовал усталости; немного болела голова, радио то раздражало, то становилось совсем хреново без него, и мужчина попеременно включал и выключал магнитолу, свирепея от бестолковой болтовни ди-джеев и тут же начиная подпевать Бейонсе и Шакире. Руки, сжимавшие руль, взмокли; Дэвид только сейчас, выезжая с оживленной магистрали на проселочную дорогу, освещенную только светом фар его джипа, понял, что не взял с собой оружия. Маленький пистолет сорок пятого калибра и армейский нож, спрятанные под водительским сидением, были не в счет, однако разворачиваться и ехать домой за стволами было бредом; на месте он решит, что делать, может, оружие и не понадобится. Хайд облизнул пересохшие губы; он пытался убедить себя в том, что это могла быть просто проверка от отца, и что Джесси сейчас ждет его на заброшенной лодочной станции с парой ящиков пива. Дэвид был готов молиться, чтобы именно так и было. Грудь сдавило от разочарования, когда темная, глухая пристань встретила его тишиной. Свет фар выхватил из мрака уже знакомое граффити, расплывавшееся по дощатой стене разводами, заколоченные окна и дверь, покосившуюся вывеску. Ветер качал старый ржавый фонарь и скрипучую доску с расписанием работы проката лодок; тихим лязгом отзывались на игру ветра цепи, отделявшие ограду пристани от кромки воды, плескали волны, отражая ночное небо и огни города, раскинувшегося на противоположном берегу. Дэвид сглотнул, достал телефон, подумав, что приехал не туда, свернул где-то, и это другая заводь, не та, где сейчас торчал Джесси Хайд, однако программа выдала ему четкие координаты - он на месте, сигнал совсем близко; судя по всему, он шел из воды. Мужчина вышел из машины, чувствуя ломоту во всем теле; Дэвид все понял, но упрямо отказывался верить. Бросив кофту и телефон на траву, стащив кроссовки, он взошел на пристань как на плаху, гулкое сердцебиение отмеряло шаги; он не хотел нырять, но не мог оставаться на суше, готовый разодрать себе лицо в кровь, мучаясь от неизвестности. Он должен был знать. Должен. И плевать, что под рукой нет ни маски, ни акваланга - в юности Хайд, отдыхая с отцом на Сицилии и Корсике, нырял, охотясь с другими мальчишками за губками и кораллами. Задерживать дыхание и плавать он умел, а здесь должно быть не сильно глубоко; можно было бы дождаться утра или поехать за снаряжением, однако Дэвид не мог просто так развернуться и уехать, зная, что там под водой его отец. Или то, что от него осталось. Задержав дыхание, Дэвид Хайд прыгнул в чернильно-черные волны; ему понадобилось вынырнуть трижды для того, чтобы глотнуть воздуха, и, держась за склизкий от ила и водорослей столб, поддерживавший причал, опуститься к самому дну, чтобы в практически непроглядной тьме разглядеть тусклый малиново-красный огонек отслеживающего маячка. На ощупь Дэвид узнал бронежилет; лица у Джесси Хайда уже не было - то, что не доглодали рыбы, уничтожила вода. Дэвид не помнил, как выбрался на берег, как прорыдал всю ночь, лежа на земле, давясь и задыхаясь, как встретил рассвет, сбивая кулаки в мясо об стену лодочной станции. Он не думал, как скажет о смерти отца матери или как будет хоронить его останки; вряд ли на дне Джесси лежал в одиночестве, скорее, и все его парни там же: Мэд Мэддокс, Кэлвин, Рэнди, Четт... У них были семьи, их дети ждали их так же, как Дэвид своего отца. Мужчина утер нос окровавленным кулаком; кто-то должен был за это ответить. И, возможно, этот кто-то - Томас Карри.

***

Нерей ворвался в покои, кипя от гнева; придворные, увидев его искаженное яростью лицо, с поклонами отступили в стороны, пропуская царя в просторную горницу, где расположилась Хайла. Женщина была бледна, глаза казались темными провалами в Бездну, однако все же постаралась улыбнуться Нерею дрожащими, бескровными губами. - Мой царь... - голос леди Хайлы был тише плеска волн в безветрие. Она попыталась подняться ему навстречу, но Нерей остановил ее взмахом руки, и женщина откинулась обратно на подушки. Царь, перекинув плащ через локоть, присел на край постели и взял холодные пальцы Хайлы в свои ладони; жалкий болезненный вид женщины еще сильнее распалял его негодование. Счастье, что Хайла не пострадала, однако сам факт нападения был возмутительным. И это произошло буквально на пороге Атлантиды, в ее водах! Кто мог осмелеть настолько, чтобы покушаться на жизнь царевны Ксебела и ее свиты?! - Вы уже были у ее высочества? - прошептала Хайла, взволнованно подавшись вперед. - Поднялась такая суматоха, я почти ничего не видела... А потом этот взрыв... С царевной Мерой все хорошо? - Моя дочь - воин, - с затаенной гордостью произнес Нерей, мягко и успокаивающе поглаживая запястье леди Хайлы. - Несмотря на свою хрупкость и красоту, она намного сильнее, чем кажется. Хайла изобразила бледную улыбку, но ее глаза немного ожили, сверкнули остро, вселив в царя надежду, что произошедшее не оставило следа в душе женщины. Несмотря на всю привязанность к любовнице и наслаждение ее обществом, Нерей был не слишком высокого мнения об ее способностях; впрочем, он и не ждал от Хайлы многого: ее долгом было доставлять царю удовольствие, а не вести в бой гвардейцев, и ее испуг во время вероломного нападения был вполне понятен. Пожалуй, хорошо, что Хайла не решилась вступить в бой наравне с Мерой, иначе все могло закончиться куда плачевнее. Нерей поднес пальцы женщины к губам, от чего она вздохнула, мечтательно прикрыв глаза; признаться, царь не хотел терять Хайлу. Она была удобна, за столько лет Нерей успел привыкнуть к женщине, и в других не нуждался. Мысль о том, что она могла погибнуть, заставила его сердце налиться едкой злобой, за которыми правитель прятал свое волнение. Могло ли это нападение быть связано с его попыткой достать Аквамена через его отца? Неужели Артуру что-то известно? Нерею пришлось немного запачкать руки, чтобы исправить все то, что натворили наемники-сухопутные; те, кто мог знать о причастности Ксебела к несчастью, случившемуся с Томасом Карри, навеки упокоились на дне гавани. Об этом не было известно даже Мере, так что маловероятно, что кто-то связал болезнь отца Аквамена и царя Нерея. Были у него и другие враги, помимо сына Атланны, но Артур представлял самую большую угрозу из всех. Мальчишке было, чего бояться, однако воспитание Орвакса Мариуса не прошло даром, так что полукровка еще мог создать немало проблем; но подобное совсем не в его духе. Скорее, Артур бросил бы вызов Нерею, потребовал бы поединка, а не устраивал бы диверсии; не тот у Аквамена характер, ему бы и ума не хватило спланировать такое. А вот осторожный, хитрый, расчетливый Вулко любил действовать исподтишка. Нерей замер, неосознанно стиснув пальцы Хайлы, нахмурился, погружаясь в мрачные думы, и прикрыл глаза, когда женщина прижалась ласковой ладонью к его щеке. Аквамен всегда был любимцем Нуйдиса, советник был готов простить ему что угодно, и ради мальчишки-полукровки сам был готов на многое; Вулко несомненно расплатился бы жизнью Меры за спасение Артура, но зачем? Гибель ксебельской царевны ничего не решит и не изменит; чего этим хотели добиться? Быть может, у нападения личный мотив? Кто мог настолько ненавидеть Меру, чтобы желать ей смерти? Или все же причина в ее отце? Вдруг, таким образом, Нерею хотели дать понять, что о его планах все известно? Царь стиснул зубы, на его щеках выступили желваки, крупные, округлые, как пара морских желудей. Во всем предстояло разобраться; Ксебелу было нанесено оскорбление, и кто-то должен был за это ответить. - Выйдите все, - приказал Нерей, и молоденькие служанки послушно потянулись к дверям; лекарь с зеленой, словно подернутой ряской, бородой, прежде чем выплыть из горницы, церемонно раскланялся, стражи отошли, почтительно пятясь и не поднимая головы, однако горничная Хайлы осталась на месте, словно для нее слово царя Ксебела ничего не значило. Поймав его грозно потемневший взгляд, женщина будто усмехнулась, но улыбка пробежала по тонким полоскам ее губ с быстротой света и тут же пропала. Ссутулившись, женщина боком двинулась в сторону, сцепив руки перед собой; манжеты узких рукавов ее одеяния так же украшали шипы. - Вон, - глухо, с нажимом повторил Нерей, и Хайла просяще вцепилась в его руку, прижала мужскую ладонь к своей груди. - Молю, не нужно, мой царь. Эвриала просто тревожится за меня... Она была рядом со мной, когда на нас напали, и я бы погибла без ее поддержки. - Вот как, - царь Ксебела задумчиво сузил глаза; вполне возможно, горничная что-то видела. Не лишним будет ее допросить; с фрейлинами Меры уже поговорили, но от них было мало толку: девицы были слишком напуганы, чтобы сохранить ясность мыслей, и даже леди Родопа не смогла сообщить ничего внятного. Пилоты батискафа были мертвы, гвардейцы так же понесли потери; все это говорило о том, что им готовили засаду: нападавшие хорошо знали, по какому маршруту будет проходить прогулка, возможно, были проинформированы о численности стражи. Нерею говорили о троих, однако их могло быть и больше; кто бы разобрался в такой суете? Все обошлось малой кровью, и все же сознание царя всякий раз озаряло алой вспышкой ярости, стоило ему подумать, что кто-то дерзнул поднять руку на Меру и угрожал Хайле. - Если желаете, - робко продолжала женщина, лаская ладонь Нерея, - Эвриала сейчас же вам все расскажет. - Готова служить вашему величеству, - скрипучим низким голосом подтвердила Эвриала, кланяясь, на что мужчина сухо улыбнулся. - Я, кажется, сказал тебе выйти вон. Почему ты еще здесь? Душа моя, - обратился он уже к любовнице, - твои слуги плохо вышколены. Может, подобрать тебе другую свиту? Не дело, когда пренебрегают приказами. Нерей потрепал растерявшуюся Хайлу по щеке, думая, как же она очаровательна, но при этом - несколько беспечна и глуповата. Разве можно так расхолаживать горничных? Не хватало еще, чтобы она садилась с прислугой за один стол; Мера тоже отличалась мягкосердечием по отношению к подданным, однако никогда не позволяла им больше, чем следовало. Кем себя возомнила Эвриала? Неужто думает, что госпожа защитит ее даже от гнева царя Ксебела? Или так сильно волнуется за нее? Хорошо, когда слуги так привязаны к хозяевам, однако в таком случае легко могут возомнить о себе слишком много. Никому нельзя давать слишком много воли, даже собственным детям. Иначе может случиться неприятность, как с неблагодарными, эгоистичными отпрысками Атланны. - Молю о прощении, мой царь, - Эвриала низко поклонилась, молитвенно сложив ладони, каракатицей потянулась к выходу, не решаясь поднять глаз. Хайла тоже подавлено молчала, кусая губы, и Нерей, смягчившись, погладил ее по щеке куда нежнее. - Жаль, что тебе довелось это пережить, - произнес он тихо, лаская большим пальцем скулу женщины; опустив пальцы ниже, царь приподнял ее лицо за подбородок, безмолвно повелевая посмотреть на него, и Хайла послушно распахнула глаза, черные, блестящие, будто гагатовые бусины. Боги были щедры к ней, наделив такой прелестью; именно красота женщины тронула сердце вдовца Нерея. Брак с Доридой был больше политическим союзом, нежели любовным, однако со временем царь полюбил супругу, не такую честолюбивую, как он, но не лишенную хитрости и прозорливости. Именно она предложила Нерею заключить союз с Атлантидой через браки детей; Дорида, как и муж, желала Мере только счастья. Доживи царица Ксебела до этих дней, разделала бы Аквамена точно краба; самому Нерею тоже не поздоровилось бы - он ведь не уследил, не доглядел, упустил, значит, виноват не меньше, чем сам Артур и его сестрица. Печально, что Орвакс тогда отверг его предложение о браке Нерея с Дормой Мариус; уж он бы не дал этой девице своевольничать. Но лучше поцеловать пиранью, чем впустить в свою постель дочь Орвакса; жизнь с ней стала бы для царя Ксебела карой, наказанием. Дорма - это не милая Хайла, боявшаяся огорчить своего любовника, девчонка рьяно принялась бы наводить здесь свои порядки и биться за превосходство с Мерой уже на правах ее мачехи; поединок вышел бы кровавым и жестоким: Дорма не пожелала бы делиться и уступать, Мера не допустила бы единого унижения, а между двумя этими разъяренными мегерами оказался бы Нерей. Брак с Атланной тоже сулил немало проблем: вдова Орвакса слишком привыкла к свободе и самостоятельности, а царь Ксебела не нуждался в такой независимой супруге; Хайла подходила ему идеально - красивая, покорная, готовая угождать. Именно такая спутница и нужна сильному, уверенному мужчине; раньше Нерей не особо задумывался о повторной женитьбе, однако это нападение натолкнуло царя на некоторые мысли. Возможно, это слишком опрометчиво и в целом не слишком необходимо, но Хайла столько лет была рядом, преданно и верно служила своему царю, что вполне заслужила награду. К тому же Нерей понял, что действительно не хотел ее терять, а законный брак мало что изменил бы в их отношениях. Быть любовницей правителя Ксебела почетно, однако статус его супруги - это совершенно иное. Хайле это понравится, и Нерею было приятно ее радовать, вот только Мера едва ли одобрит этот шаг - дочь ревновала и злилась, но ничего, дочь уже взрослая, со временем все поймет и смирится. Сколько бы женщин не было у Нерея, Мера всегда будет его надеждой и любовью. Однако если Хайла подарит ему дитя, мужчина будет счастлив. - Знаю, что тебя уже об этом спрашивали, - осторожно начал Нерей и нахмурился, когда женщина недовольно поджала губы и отвела взгляд. Он чуть сильнее сжал ее подбородок и заметил, как тонкие пальцы Хайлы сжались в кулаки, сминая узорчатое покрывало. Конечно, ей неприятно вспоминать о произошедшем, но придется постараться; это долг Хайлы, как истинной подданной Ксебела. - Ты что-нибудь видела? Может, заметила что-то необычное? - Нет. Простите меня. Я бы хотела помочь, но было так... все произошло слишком быстро. Только что мы плыли по рифу, все веселились, а Фоя и Гесиона собирались танцевать, как вдруг... - Хайла задрожала, глаза ее покраснели, предвещая скорые рыдания, и Нерей притянул женщину к себе, позволил ей обнять его за шею, спрятав лицо на широкой мужской груди. - Не расстраивайся, все хорошо, - заверил любовницу Нерей, испытывая, однако, разочарование и досаду. Но он должен был попытаться; возможно, Мера сумеет что-нибудь вспомнить, хотя ответить перед ним должны были держать гвардейцы, а не его женщины. Видимо, стража не достаточно хорошо обучена, чтобы суметь защитить свиту царевны Ксебела; чья в этом вина, если не царя? Нерей погладил Хайлу по подрагивающей спине, ее распущенные волосы плавно извивались в воде, похожие на ленивых шелковых змей. Царь Ксебела считал, что война необходима; он бы с радостью не прибегал к столь крайним мерам, однако иного выхода не видел: океану нужны были перемены, Атлантида слишком долго стояла во главе семи морей, а под правлением Атланны, лишенной наследников, у нее не было будущего. Но она не расстанется с властью так легко и просто, слишком уж долго царица замерзала в тени Орвакса; от покойного Мариуса веяло мраком, который коснулся и самого Нерея. Сравниться с Орваксом было нелегко, непросто же царь Атлантиды выбрал его в мужья своей дочери, хотя мог бы обручить Атланну с царевичем Ксебела; тогда бы она и не подумала сбегать, и не случилось бы этого нелепого мезальянса с сухопутным. Дети Нерея правили бы Атлантидой, и не ничего бы из этого не случилось; или, если бы Атланна не упиралась и согласилась поженить Артура и Меру, когда царевна расцвела. Тогда бы регентом была Мера, как супруга законного царя, и Нерей бы успокоился. Плевать на Аквамена и его сестру, главное, что царевна Ксебела получила то, что заслуживала, была бы царицей, пусть и брошенной, но Атлантида была бы ее по праву; это, несомненно, уняло бы ее боль от предательства Артура. Мужчина вздохнул, держа в объятиях Хайлу, успевшую перебраться к нему на колени; Атланна с самого начала мешала его планам, до нее это делал Орвакс, а после него продолжили их дети. Нерей не думал, что за нападением на Меру стояла Атланна: царица любила Деву Ксебела как дочь и не желала ей зла; если заговор созрел и в Атлантиде, то за ее спиной. Вулко вполне мог мутить воду без ведома вдовствующей царицы, и все же Нерей сомневался. Мера была жертвой, царь старался, чтобы ни один из ее замыслов не коснулся дочери, но где-то просчитался. Или нет? Может, дочь Орвакса просто решила расквитаться с соперницей? Подкупила наемников за богатства суши и натравила их на Меру; это было вполне в характере Дормы Мариус, однако Дева Ксебела пусть и была ранена, но не серьезно, если бы нападавшим нужна была ее смерть, они бы действовали более напористо, а так будто бы решили напугать, дать понять Нерею, что и у него есть слабости. Мужчина сжал челюсти, чувствуя, как грудь распирало изнутри от злости; черная, кипящая, она грозила проломить грудную клетку, тугими щупальцами захлестывала шею, заползала в голову, туманя сознание. Придется отослать Меру и Хайлу подальше, царь не собирался больше рисковать; дочь будет не довольна, однако в своей семье Нерей строптивости не потерпит. Он видел, что чрезмерная свобода сделала с дочерью Орвакса, и не хотел, чтобы Мера стала хоть на крупицу похожей на Дорму. Конечно, если бы это Дева Ксебела сбежала бы с чужим женихом, Нерей бы повел себя по-другому, может, даже сам добивался бы брака царевны с приглянувшимся ей юношей, ведь он сам предпочел Меру, потому что она лучше любой девицы в океане, но дочерью царя Ксебела пренебрегли, как им самим когда-то, и Нерей вновь ощутил, как ледяная тень Орвакса Мариуса обволакивает его. Однако ничего еще не кончено; Орвакс мертв, его дочь в изгнании, и сколько бы ни плел свои сети Вулко, поймать Нерея у него не выйдет. Армия Ксебела готова выступить в любой день; царю будет довольно намека на угрозу, чтобы приказать воинам поднять трезубцы против Атлантиды.