Сахарное перо

Гермиона решительно ничего не понимает. В третий раз она спрашивает у мадам Пиннс, и голос ее, прежде ровный и уверенный, каким он делается всегда, когда речь идет о книгах, теперь срывается. - Вы, наверно, меня просто неправильно поняли. Я ищу книги о любви... людей одного пола. (вначале она использует термин "гомосексуальность", но сама понимает свою ошибку: в волшебном мире свои традиции, и слово наверняка тоже есть свое) Пиннс снова мотает головой. Вдруг, оживившись, ныряет под конторку и выуживает оттуда пару томов: - Не это ли вам нужно? Тут труды по маггловской психологии, посвященные привязанности матери и дочери. Гермиона начинает злиться. - Да нет же. Я говорю о романтической любви, о любовниках одного пола, о мужчинах, которые целуются, о женщинах, которые целуются тоже! Это она почти выкрикивает, на что библиотекарша только неодобрительно хмурится и взглядом указывает Гермиону в сторону выхода. Гермиона резко разворачивается и уходит. Думать рационально не получается, но надо, надо хотя бы попытаться понять. Она тихонько фреймит происходящее как пусть и сложную, но поддающуюся решению математическую задачу, и это ее успокаивает. Гермиона мысленно составляет план действий и снова жалеет, что с ней нет ее доски и что нельзя отделить мысли от мыслей о мыслях, вынося главные пункты на внешний носитель. Рассуждения ходят по кругу, и Гермиона бессильно рычит. Она почти теряет надежду, как вдруг замечает за одним из библиотечных столов знакомую белесую макушку. Там сидит - не сидит даже, а просто присутствует - бесцветный, как будто выцветший Драко Малфой. По возвращению в Хогвартс он стал подозрительно тихим: Гермионе кажется даже, что с начала учебного года это первый раз, когда она вообще его видит. В любом случае, сейчас важно не это, а то, что ей в кои-то веки нужно поговорить с кем-то чистокровным. С кем-то, кто воплощает взгляды магического мира, с кем-то, у кого тамошние идеи и дискурсы отпечатались на подкорке. Кто сможет объяснить, что происходит, ей, рожденной и выросшей совершенно в другой традиции, - но только если задавать правильные вопросы. Совсем не церемонясь, она хватает его за волосы и резко дергает, побуждая поднять голову. Сама не понимает, откуда у нее взялись такие техники тела (потом доходит: это она входит в модальность допроса и неосознанно подражает знакомому по фильмах поведению полицейских). Малфой молчит и никак не сопротивляется. Гермиона закусывает губу, обдумывая стратегию. Бросает пробный камень: - Малфой, у меня к тебе маленький вопрос. Считай, что мне нужна помощь с учебой. Кто в магическом мире может пожениться? Малфой непонимающе мотает головой. Гермиона уточняет: - Ну, вот твои родители - они же, наверно, поженились без проблем. А кто не может? Малфой без запинки отвечает: - Несовершеннолетние, конечно. Гермиона злится сама на себя. Она пытается вывести Малфоя на правильный, нужный ей ответ, но не учитывает того, что исходит из своих познаний и представлений о жизни, которыми Малфой обладать не может. Она пробует снова: - Жениться могут только мужчина с женщиной? Малфой кивает, и очень быстро. Совсем не раздумывая. Гермиона заходит с другой стороны: - Ну хорошо. Я еще хотела спросить про отношения. Ты знаешь таких людей... одного пола... ну, например двоих юношей или мужчин, которые бы держались друг с другом за руки? Малфой только пожимает плечами: - Даже мой отец водил меня за руку, когда я был маленьким. Не понимаю, к чему ты ведешь, Грейнджер. Гермиона вскипает: - И ты, что ли, не понимаешь? Ну смотри: ты знаешь двух женщин, или двух мужчин, в таких отношениях, как между твоими родителями - чтобы они целовались, и занимались сексом, и любили друг друга, как супруги? Лицо Малфоя искажается. - Это что, розыгрыш? - его голос дрожит. - Такого не бывает, Грейнджер! - Ну а что было между Дамблдором и Гриндельвальдом? О чем писала в своей книге Рита Скитер? - Это было... этого не было вовсе! Это была гадость. Такого не бывает, не бывает, не бывает! - Так вот, Малфой, бывает. В маггловском мире люди, которые любят друг друга, могут встречаться, любить и даже вступать в союз независимо от их пола. Гермиона вскакивает и идет прочь, не обращая особого внимания на Малфоя, которого явно раздирают противоречивые чувства: все, что ей надо, она уже узнала. Она стремительно несется по коридорам Хогвартса, не имея при этом финального пункта назначения. Скорость помогает ей думать. Все гораздо хуже, чем она предполагала в начале: в магическом мире не знают о гомосексуальных отношениях. Не существует даже обозначающего их отдельного слова. А это плохо, слова значат очень много: нету слова, нет и связанной с ним идентичности. Волшебники и волшебницы, испытывающие любовь или влечение к человеку одного с собой пола, вообще не понимают, что с ними происходит, не получают от общества подтверждения, что их чувства нормальны. Не имея выхода, эти чувства трансформируются во что-то другое, неназванное и болезненное. Но как так могло получиться? Гермиона отвечает сама себе, не нужно даже думать: волшебный мир всегда жил в изоляции, и неудивительно, что идеи, очевидные для неволшебников, сюда могли попросту не попасть. Доля же магглорожденных волшебников в обществе слишком мала, чтобы они могли повлиять на статус кво. Гермиона уверена: понадобятся значки, много значков, и новое общество по защите прав, и плакаты, и просветительская работа, и будут конфликты и насмешки, но делать это все равно надо. Гермиона корит себя, что не поняла, даже не думала об этом раньше. Волшебный мир поднимает вокруг нее свои стены, страшит своей чужеродностью - а ведь казалось, что она стала органичной его частью, что здесь ее ничего больше не удивит. Ехидный голос в голове напоминает, что и так бы и продолжалось, не влюбись она в Луну, не затронь этот вопрос ее саму. И Гермиона резко останавливается на полушаге. Луна! Последние несколько часов она посвятила исследованию законов, по которым функционирует мир вокруг, но это ни на йоту не приблизило ее к тому, чтобы понять Луну, Луну, которая всегда была особенной, будто уклоняющейся от всех известных критериев. Луну, которой каждый раз удавалось удивить Гермиону. Нужно вернуться в их общую комнату и поговорить. *** А в их комнате - Луна: совсем обнаженная, она стоит у окна и шепотом читает Гермионины записи на стекле. - Я люблю Луну. Я люблю... Луну? И так пять раз подряд, и каждый раз с разной интонацией. Гермиона никак не может себя заставить прекратить пялиться, но не может, совсем не может. Наконец Луна сама, как будто почуяв чужое присутствие, разворачивается и поправляет на груди мокрые косы. Как будто ничего не происходит. - Гермиона? - мягко зовет она. - Здесь кто-то написал, что любит меня, твоим мягким красивым почерком. В голове у Гермионы много мыслей. Они теснятся, расталкивая друг друга, но Гермиона позволяет им быть помысленными только по одной за раз. Один: зачарованный мелок и она сама пишут совсем по-разному, так как же Луна поняла, что почерк ее? Два: Луна считает ее почерк красивым. Три: из-под рук Луны бьют последние лучи заходящего солнца, делая ее прозрачной и похожей на витраж. Четыре: ее волосы окаймляют нимбом другие лучи. Пять: грудь Луны. Шесть: надо что-то сказать. Признаться. Гермиона говорит неожиданно смело: - Это мой почерк, потому что писала я. Писала я, потому что это правда. Так и есть, я люблю тебя, и не просто как подругу. Луна порывается сделать шаг вперед, начинает говорить и замирает на полуслове: - Любишь меня, как...? Порывается, начинает, замирает: - Любишь меня, как...? Такого с Луной не случалось никогда прежде, но Гермионе не страшно. Она кивает и твердо говорит: - Я люблю тебя. Люблю тебя, как. Она не знает даже, что это значит, но видит, что это важно Луне. Луна замолкает. Гермиона вглядывается в ее глаза, которые кажутся все более глубокими с каждой секундой, и чувствует, что сейчас они так близко, что Луна могла бы слышать ее мысли. Она загадывает: если Луна действительно слышит ее мысли, пусть сейчас поцелует. Луна целует, и мыслей больше нет.