Птица, которой не суждено взлететь

— Плохая собака! Плохая! Папин крик ударил по ушам куда сильнее, чем запах мочи — по носу. — Ч-что случилось? — Твой тупой пес опять испортил ковер! Морти, если такое повторится еще раз, мы будем вынуждены от него избавиться! — Н-не повторится, — содрогнувшись от этой перспективы, он поднял Снаффлза на руки, позволяя мокрому собачьему носу уткнуться себе в шею. — Я буду выгуливать его побольше… Мысль о том, что Морти может остаться без друга просто из-за какого-то ссаного (во всех смыслах) ковра, была слишком пугающей, и оставалось только надеяться, что папа не всерьез.       Иногда с ним, с Сычом, все было нормально, насколько это вообще возможно. Он ходил в школу, ел, спал, учился, производил экскременты и даже, черт возьми, иногда передергивал, но в любой момент могло появиться оно. Малейшее нервное потрясение могло довести до трясучки, а вместе с трясучкой приходила и она — Хахашечка. В первый раз ее визит принес парню замечательные шрамы под глазами, а сейчас он мог раскачиваться на месте, пускать слюни, тупо пялиться в пустоту с застывшей клоунской лыбой, ковырять себе кожу на боках ногтями или на запястьях острием булавки, и ржать, ржать, ржать — в подушку, если еще получалось контролировать себя, или во всю глотку, если нет, оглашая весь дом жутким хриплым уханьем… — О боже, мам, он опять, скажи ему заткнуться! — раздраженно кричала Саммер, но ни Бет, ни Джерри не горели желанием к нему подходить как минимум без сопровождения экзорциста. А Морти на все было похуй — в нем бегала гигантская сороконожка. Бегала прямо под кожей, быстро перебирая своими мерзкими цепкими лапками, и как он ни пытался достать, Хахашечка все не давалась. А иногда забиралась прямо в мозг через уши и устраивала там туалет. К сожалению, в ушной канал с ёршиком он залезть не мог, вот и приходилось жить с Хахашечкиным дерьмом в голове, вот сучка такая, повадилась его мучить…       Она всегда заставляла его видеть одно и то же — голубые волосы. Он сам не помнил, что именно тогда побудило его покраситься, но он чувствовал себя крутым и дерзким, несмотря на ругань от родителей и шокированные взгляды окружающих — кто бы мог подумать, что тихоня Смит такое учудит? Это было за несколько дней до несчастного случая. Вечеринка у Джессики, куда ему выпало, как тогда казалось, благословление попасть. Позднее возвращение домой, чужие шаги и несколько теней, окружающих его… — Кошелек есть, братан? Удушающий запах пива, глумливый смех, кровь во рту, пинки под ребра и свистнувший в воздухе обрезок железной трубы… А потом мир превратился в простой набор белых пятен, и Морти до последнего не мог поверить — как, да вы шутите, вы просто ёбнулись, я ведь не буду жить с таким зрением до конца своих дней, не буду, правда?.. Даже собственное лицо, не видимое два года, начало расплываться в памяти, но одно он помнил так ярко, будто только это в жизни и видел — голубые, голубые, голубые волосы, по которым медленно расплывается свежее багровое пятно. И теперь, крича, смеясь и воя, он дергает себя за свои настоящие волосы, не чувствуя боли, не зная, что они уже давно не голубые и даже не каштановые… Они наполовину седые. Он готов биться головой об стену, готов грызть вены зубами, только бы избавиться от Хахашечки, но ее вдруг сдувает куда-то саму скрипом двери и голосом, похожим на ледяной тюремный душ: — Заткнись уже, блядь, весь дом перебаламутил своим ржачем, придурок… И едва ли не ему в лицо прилетела шуршащая ткань ветровки. — Чем страдать херней, лучше бы помог мне. Заодно и проветришься!

***

      Морти сразу стало понятно, еще с первой минуты знакомства, что его дед по линии матери — кто угодно, но только не обычный старик. Тем более, когда тот, ни с того ни с сего ворвавшись к нему в комнату и кинув куртку на кровать, велел идти с ним куда-то, и Сыч почему-то даже не осмелился спорить. Трость в одной руке, поводок со Снаффлзом в другой — он шел, прислушиваясь к шагам этого странного человека, холодный ветер дул им в лица, и неожиданно Рик сказал с непонятным колючим смешком: — Т-ты ведь далеко не тот безобидный слепой пацан, что думают о тебе эти болваны, д-да?.. И вскоре Морти получил свой единственный за два года подарок на Рождество. Он давно ничего не просил ни на него, ни в свой день рождения, ведь какие могут быть желания у слепого, в конце концов — что ему ни подари, он ничем не сможет воспользоваться! Никому не было дела, каким образом Морти выживает во враждебном для него мире, и только Рика заинтересовала та особая чувствительность, с помощью которой он ориентировался в обстановке вокруг себя и считывал настроение окружающих — в результате он разработал чип, вшитый теперь у внука за ухом. Этот чип, по сути, лишь усиливал природные инстинкты, позволяя ощущать потоки энергии, исходящие от разных предметов, лучше, и теперь мальчик вполне мог ходить везде без трости, но не делал этого, ведь без нее уже стало слишком непривычно… Да и бить удобно в случае чего.       Этот Рик точно не был похож на ни на кого из знакомых Морти. Этот старик был последним мудилой, вел себя, как хотел, ни с кем не считаясь, наводил шухер везде, куда бы ни пришел, беззастенчиво жег электричество, жрал их еду, хамил Джерри, и… И совершенно противоречиво вел себя с самим Морти. Разговаривал сквозь зубы, будто с дерьмом у себя под подошвой, грубо шутил, не стеснялся обложить матом на пустом месте — но при этом вшил чип. Но при этом постоянно вел его на прогулки, вытаскивая из гнезда буквально за шкирку, сажал рядом с собой в гараже, у телевизора, травил байки про какое-то там Галактическое Правительство, космоблошиные рынки и некую Цитадель, в которой якобы живет целая толпа других Риков и Морти — в общем, вел себя… странно. Эти встряски в его рассчитанной по сантиметру жизни просто выбивали Сыча из колеи. Он начинал заикаться еще больше, чем обычно, спотыкался, краснел и бледнел, больше всего мечтая уйти в свою комнату и никогда больше не показываться на белый свет, но куда там, все, что его ждало — это подзатыльник и милый эпитет вроде "идиот" или "тупица", а потом все начиналось заново — Морти, ты слышишь, они пердят, ха-ха, Морти, там продают фисташковое мороженое, Морти, подай отвертку, да похуй мне, что ты не видишь, нащупай и подай, говна неповоротливого кусок…       Хахашечка, падла такая, все еще не ушла. Сыч старался не морщиться от зуда между лопатками и вообще прикидываться нормальным человеком, ведь они куда-то летели на дребезжащей, как черт, космической тарелке, и в руке у него было мороженое. От него болела голова, но он все равно с удовольствием поглощал содержимое вафельного конуса, ведь у сладостей, как ему казалось, вкус самый сильный, и это вносило хоть какое-то разнообразие в бесконечную темень его бытия. — Ты бы это, жрал побольше, — неодобрительно бросил Рик, стуча ногтями по рулю. — Тощий, как смерть… Жопы вон почти нет. — А к-какое… — он проглотил огромный кусок вафли. — Какое тебе дело до моей жопы? К сожалению, ответа на этот занимательный вопрос он так и не услышал, ведь корабль куда-то приземлился. — Итак, ты свою работу выполнил, — дверь в тарелку открылась, впуская сухой воздух. — Ты замаскировал мои мозговые волны, а теперь сиди тут и жди меня. И ни шагу за пределы корабля. Ни шагу, блядь, ты слышал? Он быстро покивал, только чтобы старик от него отвязался, и домучил остаток мороженого. Облизал липкие пальцы и довольно вздохнул, чувствуя, как внутри все приятно морозит. Как ни странно, обратно в комнату уже не хотелось. Он сам не заметил, как начал чувствовать себя относительно спокойно в незнакомой ситуации. В самом деле, что ему, трудно разок поработать так называемым человеческим щитом? Теперь осталось только дождаться Рика и… Странный скрежет заставил Морти поднять голову, беззаботно откинутую на спинку кресла. Как будто Снаффлз… если бы у того вместо когтей были железки. Что-то скреблось о борт корабля. Совсем рядом, у двери пассажирского сиденья. Возможно, оно повредит обшивку корабля, и… Парень медленно поднялся с сиденья, взяв трость. Осторожно, по миллиметру открыл свою дверь, посекундно замирая, спустил сначала одну ногу на землю, оказавшуюся слоем песка, потом вторую… Кажется, оно его пока не заметило. Что-то не слишком большое, тяжело дышащее и, возможно, агрессивно настроенное — какое-то животное? Морти подкрадывался к нему, занеся трость в воздухе. Что ему делать — спугнуть? Атаковать?       К сожалению, слишком сосредоточившись на неведомом существе, он забыл обратить внимание на то, что творилось у него под ногами. Сухая веточка хрустнула под подошвой кроссовка, и аура злобы моментально усилилась — существо его заметило. — Аррр!.. Оно кинулось на Морти, даже не раздумывая, и он, закричав в испуге, успел только выставить трость перед собой, и на ней повисло что-то тяжелое, а материал мигом погнулся под острыми зубами… Закричав от испуга, он отшвырнул трость прочь, и это было очень плохое решение, ведь, выплюнув ее, враг тут же снова принял боевую стойку. Выхода не было. Он швырнул наугад горсть песка и услышал полузадушенный визг, окрыленный успехом, подбежал и пнул эту тварь в, как оказалось, мохнатый бок, и еще и еще, на что она, ослепленная песком и болью, все же умудрилась вцепиться ему в ногу, заставив завопить на всю окрестность… — Морти! Он кричал, пытаясь стряхнуть животное со своей щиколотки и колотя его кулаком по голове, но оно не собиралось сдаваться, в своей ярости готовое на все, лишь бы откусить у врага как больше мясца, но меткий выстрел из бластера положил конец всему. — Ты… ты!.. От Рика ярости, пожалуй, было не меньше, чем от этой скотины. — Я кому говорил не выходить из тарелки?! Идиот! Придурок конченый! Ты что наделал?! Но юношу эти вопли волновали меньше всего — ему тупо было больно до слез. Глубокие следы зубов дергало, кровь заливалась в носок, и даже наступать на эту ногу было невозможно… Путь до дома прошел в полном молчании. Аптечка в салоне корабля прекрасно справилась с раной, но что могло справиться с горечью внутри? Злость Рика не унялась ничуть, а просто притаилась до нужного момента. В какой-то мере Сыч был готов к этому и даже не стал сопротивляться, когда неведомая сила из темноты подняла его за грудки, а на лицо обрушился град тяжелых пощечин. Лишь тихо всхлипнул в самом конце, дотрагиваясь до горящей кожи. — Тупой, бесполезный, слепошарый идиот, даже посидеть в салоне, и то нормально не можешь! Ты вообще хоть что-то можешь?! Сгинь с глаз моих, пока я тебя не прибил! Без подружки-трости, пожалуй, идти было все-таки тяжелее. Прихрамывая, он кое-как добрался до своего гнезда и рухнул в кровать, чтобы затем, жмуря мокрые глаза и тихо хихикая, начать шарить под подушкой в поисках булавки… "Ну здравствуй, родной", — томно прошептала Хахашечка, обвиваясь тугим узлом вокруг его шеи.