Птица, которой не суждено взлететь

      Все зашло куда-то совсем не туда. Колени ломило от стояния на твердом кафельном полу, в воздухе разливался резкий запах антисептика, а на губах чувствовался вкус крови… — Н-нет! — в полном шоке разорвав этот поцелуй, Рик уставился на мальчишку широко раскрытыми глазами, тщетно надеясь, что просто все не так понял. Хотя, разве тут мог быть какой-то иной смысл? — М-морти, ты… мы… Много чего он хотел бы сказать, но на него напал полнейший ступор, и выдать инспектор смог только: — Тебе же больно… — П-плевать, — прохрипел Сыч, облизывая свежую ранку на губе, только прижался к нему плотнее, пытаясь поцеловать снова. — Рик… Р-рик…       Да что же это за безумие такое?! Он увернулся, и губы коснулись только его щеки, на что Морти недовольно нахмурился, пытаясь еще раз. — П-пожалуйста… п-пожалуйста… Дрожащая ладонь поднялась выше, касаясь его лица и задевая дужку очков. — Я н-никогда… никогда не видел… П-пожалуйста, Рик… Вместо зеркала на стене висел его жалкий остаток, а в раковине лежала груда осколков. В этой ванной, кажется, им обоим предстояло сойти с ума. — Сейчас. Сняв очки, он отложил их в карман и закрыл глаза, подаваясь навстречу прохладным пальцам. Его лицо как будто щекотали крыльями бабочки. Морти внимательно исследовал все. Виски, лоб, единственную бровь, подрагивающие веки, вниз по щекам и остановился на губах… — Теперь я знаю, — парень улыбался, хотя его глаза все еще были мокрыми. — Теперь я знаю, какой ты… И Рик тоже знал, кто он такой — самый хреновый инспектор, какого только видела Цитадель. Больше ни у кого еще подопечные не нарывались на грабителей, не пытались покончить с собой и не приставали ко взрослым мужчинам, да еще и родным дедушкам, и все это за один день — в этом сомневаться не приходилось…       Слава богу, Морти хоть немного поумерил свой пыл. Безучастно откинув голову на бортик ванной, он позволял долечить себя. Губа, глаз, костяшки пальцев — со всем этим справиться было легко. Какое счастье, что он не успел порезать себе вены серьезно! У Санчеза волосы дыбом вставали от мысли, что было бы, приди он домой чуть позже. — Вот так. Скоро будешь, как новенький… Он пытался казаться оптимистичным, хотя внутри все противно сжималось. — Теперь-то я могу нормально пососаться? От такой прямолинейной и будничной постановки вопроса Рик поперхнулся воздухом. — Нет! Хотя… можешь, конечно, н-но не со мной, и не сейчас, и… аааа! — он зарылся пальцами в волосы, разрушая прическу, ведь этот дрянной мальчишка умел выбить его из колеи, как никто другой. — Ты что, с ума сошел?! Так нельзя! Мы… мы н-не должны этого делать, мы… мы?.. Снова-здорово. Только успокоился немного, и на тебе — опять лезет! — Р-рик, — жалобно простонал Морти, пытаясь его обнять. — У м-меня же… у меня ведь больше н-никого нет… Это давно стоило прекратить. Такое бесстыдство никак нельзя оправдать никаким одиночеством — а Рик? Он, как взрослый человек, должен был проявить больше благоразумия, чем психически нестабильный подросток с тяжелой судьбой, а туда же! Зачем? Зачем он позволил себе окунуться в круговорот безумия? Почему не отталкивал Морти, который становился все ближе, и ближе, и… Наверное, потому что у него не было иного выбора. Он чувствовал — где-то глубоко внутри, куда глубже любого голоса разума — что сейчас подопечный нуждается в нем больше, чем в воздухе. Оттолкнуть и сделать и без того настрадавшемуся ребенку еще больнее — или позволить этому случиться и вовлечь их обоих в круговорот греха? Куда ни кинь, везде клин! На самом деле, правильного и неправильного выбора не существует, точно так же, как не существует добра и зла. Он понимал это, даже будучи не из сорта тех Риков, что гоняют по космосу тут и там, познавая хаос и абсурд.       Абсурд — да, именно сейчас они его и познавали. Как давно, черт возьми, он ни с кем не был, полностью отдавшись карьере и заботе об этом паршивце, что теперь от присутствия Сыча в такой близости сердце выпрыгивало из груди? Это ошибка, это точно какая-то ошибка, но… Но петля его галстука ослабла, а тонкие пальчики неловко расстегивали пуговицы рубашки одну за другой, пока он сам, прижимаясь губами к дрожащей жилке на чужой шее, задавался вопросом: что в их жизнях пошло не так? Похоже, что абсолютно все. Разгромленная ванная осталась позади, Рик вынес почти ничего не весящего парнишку оттуда на себе. Круговорот необдуманных и неизменно ведущих к пиздецу решений продолжал затягивать их в свои пучины. Он сам помог Сычу снять толстовку, чтобы как можно меньше задевать перебинтованную руку, и залез под желтую футболку, касаясь частокола ребер кончиками пальцев. Тот никак не протестовал, с жалобным постаныванием подаваясь навстречу ласке. — Ох, Р-рик… Ему уже давно хотелось это сделать. Держа Морти за здоровую руку, он медленно и вдумчиво целовал ее, поднимаясь от запястья к сгибу локтя, касаясь губами каждого шрама, будто стремясь забрать боль, которую они в себе несли, и подернутые вечным сумраком карие глаза смотрели на него так, как будто видели больше, чем можно было себе представить… Наверное, так оно и было. — С-сычик… Остановиться уже не было никакой возможности — Рик хотел увидеть все. Каждый чертов шрам, который только оставила на его мальчике эта поганая, сучья жизнь. Видит бог, он сделает все, чтобы сегодняшняя рана стала последней!       Их отношения точно зашли совсем не туда, куда стоило бы. Ни один инспектор не должен медленно раздевать вверенного ему Морти, пожирая жадным взглядом юное тело, и ни один Морти при этом не должен выглядеть так, как будто умрет, если старый извращенец вдруг решит остановиться! Несмотря на то, что за время реабилитации Сыч уже успел набрать немного веса, он по-прежнему оставался таким худым, что, казалось, его может сломать любое неосторожное движение. Шрамы на боках, шрамы на бедрах — Рик не знал, что с ним и когда это он успел стать гребаным фетишистом или еще кем, но ему нужно было коснуться каждого, и все тут. Каждого. — Р-рик, пожалуйста… п-присунь… Ну уж нет! Те жалкие крохи благоразумия, что еще у него остались, просто не могли позволить инспектору выполнить эту просьбу. Разве не было достаточно того, что он, растрепанный, в полураздетом виде, с болтающимся вокруг шеи галстуком, видящий все слегка размытым из-за отсутствия очков, бесстыдно развлекался с шестнадцатилетним пацаном? Развлекался, целуя многочисленные рубцы, развлекался, трогая его там, где по закону дедушки не должны касаться своих внуков, и пусть Морти недовольно хныкал, просто моля о чем-то большем, он просто и без затей довел сначала его, а потом и себя при помощи рук… У Сыча был совершенно безумный вид. У него — вряд ли лучше. Стыд разлился по всему телу, как горькая волна. Рик поднялся первым с разворошенной постели, пытаясь привести себя в порядок. Что же теперь делать? — Вытрись. На одеяло шлепнулась пачка влажных салфеток. Послушно открыв ее, Морти начал стирать с себя биологические жидкости, но мысли его были при этом явно далеки от нехитрого процесса. — Я же… я же совсем забыл!.. — Эй, эй, к-куда?! Оденься хотя бы для начала! Но куда там, негодник так и вылетел за дверь с голым задом, чтобы затем вернуться с какой-то коробочкой в руках. — Это тебе! — М-мне?.. Замешательство, которое испытал Рик при виде содержимого коробочки, было не передать словами. Там лежал галстук — и какой! — Я п-подумал, что тебе будет приятно, и… и я попросил продавца дать мне самый красивый, — смущенно отведя взгляд, Сыч спросил едва слышно: — Тебе нравится? Самый красивый, значит? Инспектор готов был поклясться, что тот продавец был Риком, ведь только у них такое мудацкое чувство юмора. Это ж додуматься надо — всучить слепому покупателю ярко-розовый галстук, украшенный принтами с изображением совокупляющихся кроликов! — Конечно, — ответил он, не моргнув и глазом. — Тебе не стоило тратиться на меня, Морти… Парнишка весь расцвел от этих слов, и у кого бы не растаяло сердце от этой улыбки, но увы. Рик должен был поступить правильно, и точка. — Мне очень приятно, но… — никакие слова за все семьдесят лет жизни не давались ему так тяжело. — Это был твой прощальный подарок, потому что у меня нет иного выхода, кроме как передать тебя более компетентному куратору…