Божественная трагедия

Colors – Halsey

Your little brother never tells you but he loves you so Твой братик никогда не говорит этого, но он действительно любит тебя You said your mother only smiled on her TV show Ты говорил, что твоя мама улыбается только во время её телешоу You're only happy when your sorry head is filled with dope Ты счастлив только тогда, когда твоя черепушка наполнена наркотиками I hope you make it to the day you're 28 years old Я надеюсь, ты доживешь хотя бы до двадцати восьми You're dripping like a saturated sunrise Ты растекаешься цветами насыщенного восхода You're spilling like an overflowing sink Ты разливаешься по капле, как переполненная раковина You're ripped at every edge but you're a masterpiece Каждый твоя грань изодрана, но ты всё ещё шедевр And now you’re tearing through the pages and the ink И сейчас ты прорываешься через страницы и чернила

Бывший Тодороки долго смотрел вслед сбежавшему брату. Рваные шторы над некогда красивыми витражами ещё золотились огнём Шото. По углам таял лёд и отовсюду слышался звон капель, бьющихся о мраморный пол. – Чёрт… – голос Даби звучал так, будто доносился из Преисподней. – Чёрт. Чёрт! Чёрт!!! Вспышка синего пожара прокатилась по разрушенному залу, оставив после себя тлеющее пепелище. Сорвавшиеся с гирлянд листья теперь блуждающими огоньками планировали среди почерневших стен. А запах гари забивался в ноздри, пропитывал повреждённую кожу, вызывая знакомые фантомные боли. Картинка перед глазами уже знакомо начинала выгорать голубым, словно подожжённая фотография. Бразды правления разумом Даби уверенно перехватывал зверь, требующий крови, упивающийся абсолютной яростью парня. Попытки дышать глубже привели только к тому, что запах горелого в носу стал сильнее. ‘Чувствуешь это? Чуешь, как пахнет? Прямо как твоя кожа в тот день.’ Даби впился пальцами в голову, будто пытаясь продавить череп и выскрести из него этот голос. Но он, кажется, разносился по нервам быстрее болевых импульсов. Мир, охваченный избело-голубым светом, неумолимо сужался для парня. Внутри огонь жёгся, требовал выхода, требовал очередную жертву, как ненасытный хтонический бог. ‘Блять, я не позволю папашкиному огню управлять мной!’ Он издал протяжный вой, царапая до крови кожу головы короткими ногтями. ‘Кому не позволишь?’ – Как знала, что без меня не обойдёшься. Даби очень медленно повернулся на знакомый голос и, окинув полубезумным взглядом Тогу, театрально изогнул бровь. Пышное платье висело на ней лохмотьями, слипшимися от крови и грязи. Ноги, обтянутые рваными колготками, теперь покрывали царапины, а на левой скуле расцвела лиловая гематома. Но несмотря на плачевный внешний вид знакомый оскал всё так же красовался на лице. – Развлекаешься? – желчно поинтересовался брюнет. Как ни странно, чистое и абсолютное презрение, которое бывший Тодороки испытывал к блондинке, помогло более или менее прийти в себя. Ведь из всей гаммы чувств, обрушившейся на него сейчас, оно было самым простым и понятным. – Ага, – от тонкого хихиканья, похожего на смех крысы, брюнет скривился. – Но даже так я забочусь об одной дырявой башке. В воздухе промелькнул небольшой предмет, который парень автоматически, но не очень ловко перехватил в полёте. Жидкость внутри фляги издала глухой всплеск, и брюнет машинально провёл пальцем по кожаному чехлу, коснувшись небольшого кармашка, обтягивающего тошнотворно знакомую овальную форму таблеток. – Тебя всегда выносит после встречи с братцем… Но ты ведь принципиально не берёшь таблетки. – Он того не стоит, – прорычал Даби в ответ. Зверь внутри него наметил себе жертву и замер в предвкушении. – Само собой, – пропела Химио в ответ. – Только вот сначала научись управлять своей маленькой проблемкой. – Или что? – осклабился парень, делая шаг в её сторону. – Может ты хочешь помочь мне с решением этого вопроса, – и в его голосе вдруг проскользнули скабрезные нотки. – Хорошие привычки, знаешь ли, продлевают жизнь, а плохие делают её приятной. Что-то невыносимо человеческое испуганно забилось внутри девушки, будто отчаянно пытаясь оттолкнуть Химико от опасного огня. Но то, во что превратилась Тога, пустило корни много глубже, чем жалкие ошмётки человеческого существа. А то, во что она готова была превратиться ради несчастного ребёнка, безжалостного деспота, укоренилось ещё глубже. – Ай, мне ли об этом не знать, – издевательский смех исчерпал последние ресурсы терпения Даби. С обиженным звоном фляга рухнула на разбитый пол, выскользнув из пальцев неТодороки. С удивлённым вскриком Тога растянулась на уцелевшем куске плитки, когда Даби в считанные секунды подрубил ей ноги и навис над ней. Пропасть зрачка заполнила всю радужку, которая теперь превратилась в тонкое льдистое колечко. ‘Тот ному причинил бы мне и в половину не так много боли, как ты… И всё же я здесь.’ Он мгновенно превратил остатки вычурного наряда в пепел, отчего кожа покрылась волдырями ожогов. Тонкая сеточка сосудов лопнула под жёсткими пальцами, пачкая мозоли кровью и сукровицей. Тога не вскрикнула и даже не поморщилась. И промолчала, когда Даби впился зубами в сгиб шеи, практически разрывая плоть раскалёнными зубами. Извращённое сознание девушки давно укоренилось на мысли, что душевные страдания сильнее и безжалостней любого садиста, и теперь оно надёжно защищало хозяйку от физической боли. Поэтому момент жёсткого проникновения чувствовался как что-то отдалённое, происходящее даже не с ней. ‘Попробуй дотянуться до той высоты, на которой мой болевой порог. Затрахаешься во всех смыслах.’ Она впилась острыми зубками в повреждённую кожу на шее любовника, мгновенно почувствовав на кончике языка вкус его крови. Острый и горячий, с какими-то неповторимыми нотками. Тога в блаженстве закатила глаза, и перед её расплывчатым взглядом синие искры пламени превратили весь мир в голубое месиво.

Everything is blue Всё синее His pills, his hands, his jeans Его таблетки, его руки, его джинсы And now I'm covered in the colors И сейчас каждый миллиметр меня покрыт этими красками Pulled apart at the seams Разорванный по швам And it's blue И всё синее And it's blue И всё синее Everything is grey Всё серое His hair, his smoke, his dreams Его волосы, его дым, его мечты And now he's so devoid of color И он настолько лишен цвета He don't know what it means Он не понимает, что это значит And he's blue И его снедает апатия And he's blue И его снедает апатия

Сначала была только темнота, тёплая, убаюкивающая. Древнейший инстинкт, возникший ещё в утробе матери, требовал оставить тело и разум в ней. Мир за её пределами был наполнен болью, а здесь так тихо и безмятежно… Сознание медленно накатывало на вымученное тело, едва задерживаясь в пульсирующей голове. Пронзительная боль неожиданно взорвалась в области лица и прокатилась по всему телу, сконцентрировавшись в мозге. Изуку ещё не успел прийти в себя, когда заорал, рефлекторно втягивая голову в плечи. – Доброе утро, мой милый бульбазаврик, – приторный голос Шигараки каким-то образом просочился в ослабленное сознание. Мидория с трудом разлепил глаза, жадно хватая ртом воздух. Что-то мешало нормально дышать, упорно заливаясь в глотку и вызывая спастические приступы в животе. – Да, кстати, надеюсь, тебе не сильно был нужен нос, – сладкая улыбка расцвела на губах Томуры, неторопливо отошедшего в тень густой кроны деревьев. В ответ на это раздался обессиленный стон. Усталая голова безвольно упала на грудь. Ему не хотелось оценивать обстановку, искать пути спасения. Это требовало сил, которых катастрофически не хватало. Вот бы отдаться боли и покорно ждать, пока она унесёт его в спасительную тьму беспамятства. Как бы там ни было, Мидория так часто превращал свои кости в крошево, что его тело научилось быстро возвращаться в колею. ‘Итак, меня вырубили, когда я рванул к Шигараки. Сейчас… пойман ному. Нос отсутствует, что меньшее из зол. Кости целы. Странно…’ – Как мелочно… – едва слышно озвучил свои мысли Изуку, однако, более, чем уверенный, что Шигараки его слышал. – На тебя не… не похоже... – В том смысле, что почему я тебя не убил? – участливо поинтересовался бывший Тенко, погладив предмет какой-то неопределённый формы, зажатый подмышкой. -Ну, мы оба знаем, что есть вещи хуже смерти, да? – Окстись, – вымученно улыбнулся парень. – Я считаю, что смерть – всегда худшее из зол. – Нда? Я постараюсь разубедить тебя в этом. – Не получится. Скорее, на тебя найдётся герой, который тебя убедит в обратном. – Оу… какой из?.. – и Шигараки вышел на свет. А в следующую секунду рвотный рефлекс безжалостно скрутил внутренности Мидории, оборвав так и не раздавшийся крик. Желчь, перемешанная с кровью, отвратительным вязким сгустком шлёпнулась на землю. Бывший Тенко с интересом проследил за этой маленькой интерлюдией и небрежно, как детский мячик, перекинул голову Мируко в другую руку. – Ты… – Кто я? Чудовище? – Шигараки снова подкинул останки героини и поймал за грязно-белые лохмы, оставшиеся от некогда роскошной гривы волос. – Ты ничего не добьёшься этим… – Изуку поперхнулся густыми каплями крови и закашлялся. Острый рассудок быстро подытожил, что остальных про, вероятнее всего, постигла та же участь, и он снова подавился кашлем, теперь уже вызванным характерными судорогами в горле. Его товарищи… Мидория позволил себе единственный мучительный всхлип. Фигура Томуры застыла недвижимым изваянием на несколько секунд. А потом он яростно отшвырнул голову героини и в несколько шагов оказался лицом к лицу с парнем. – Что ты мелешь, выблюдок? – длинный костлявый палец с обгрызенным ногтем впечатался в отвратительную рану, оставшуюся на месте веснушчатого носа, и молодой герой отчаянно взвизгнул. – Грёбаный лицемер! Ну же, скажи это! Скажи, что думаешь обо мне на самом деле. Назови меня мразью, уродом, монстром. Пересилив себя, Изуку упрямо сжал губы, и, кроме сдавленного мычания, из его горла не донеслось ни звука. – Значит, так, да? – злодей отшатнулся от своей жертвы и попятился на несколько шагов назад. – Да, да, да, да… Пусть будет так… Эй там, не стой столбом, выноси уже! Из непроглядной тени вразвалочку вышел ещё один ному, волоча за собой свою добычу, и глаза парня беспомощно наполнились слезами. – Не надо, – прошептал он, не обращая внимания на издевательский гогот своего палача. – Умоляю… хватит… Шигараки сделал вид, что молодого героя теперь, в принципе, не существует на этом крохотном алтаре жертвоприношений. – А с тобой, Сотриголова, у нас старый должок, – Томура как бы невзначай махнул рукой. Огромная ладонь чудовища целиком накрыла голову и плечи Шоты, а пальцы другой руки сомкнулись вокруг несоизмеримо более тонкого торса мужчины. Руки монстра пришли в движение. Омерзительный хруст позвоночника и жуткий треск рвущихся мышц сопровождал каждый сантиметр, на который ному выворачивал тело героя. До многократно обострённого страхом слуха Изуку донёсся доведший до исступления влажный хлопок. Печень и селезёнка Айзавы лопнули. А спустя мучительную минуту соединительная ткань в позвоночнике разорвалась и его ноги безвольно повисли, удерживаемые растянутым, но чудом уцелевшим кожным покровом. И хуже всего было то, что бывший учитель остался жив. Ному с выражением невинной детской обиды взглянул на «сломанную» игрушку и брезгливо швырнул под ноги обезумевшего от крика и животного ужаса Деку. – Айзава-сенсей!!! Мидория рывком распахнул глаза, но сморённые глубоким сном веки тут же упрямо закрылись. Обрывки кошмара немедленно зашевелились перед внутренним взглядом, и Изуку не без труда вновь разлепил глаза. Парень сделал несколько жадных вдохов, а в следующую секунду его желудок, кажется, задрожал от отвратительного рвотного спазма. Одним движением перекатившись на край кровати, он рухнул вниз, приземлившись на четвереньки. Спастические судороги прокатились по поджарому телу, и из пустого желудка вырвалась горькая желчь, обжигая глотку. Когда приступ утих, Деку, жалобно дрожа, скорчился на холодному полу, уткнувшись в колени. ‘Добро пожаловать в кошмар Мидории Изуку. Надеемся, вам было мерзко.’ Мидория с трудом поднялся на подкашивающиеся ноги, вслепую пытаясь нащупать нужное отделение комода. Деку выдвинул ящик и подцепил небольшую матово-белую упаковку. Легко надорвав полиэтиленовый край, он высыпал в стакан воды бледно-голубой порошок, тускло мерцающий в свете ночника. Смесь снотворного кисло-сладкой прохладой скользнула по горлу, защекотала солнечное сплетение и приятно остудила обожжённый желчью желудок. Изуку рухнул на остывшие смятые простыни, невидящим взглядом уставившись в потолок. Флунитразепам убаюкивал сознание, как вода, вымывая страх, тревогу, медленно, но верно шлифуя рваные границы воспалённого сознания. И в сплошном размеренном потоке лодкой скользили воспоминания об окончании кровавого жертвоприношения бессмысленной жестокости.

You were a vision in the morning when the light came through Ты был видением в пробивающемся утреннем свете I know I’ve only felt religion when I’ve lied with you Я знаю, я чувствовала нечто святое, когда я врала с тобой You said you’ll never be forgiven 'til your boys are too Ты говорил, что никогда не будешь прощён, пока твоим мальчикам нет прощения And I’m still waking every morning but it’s not with you А я всё ещё просыпаюсь каждое утро, но не с тобой You're dripping like a saturated sunrise Ты растекаешься цветами насыщенного восхода You're spilling like an overflowing sink Ты разливаешься по капле, как переполненная раковина You're ripped at every edge but you're a masterpiece Каждый твоя грань изодрана, но ты всё ещё шедевр And now you’re tearing through the pages and the ink И сейчас ты прорываешься через страницы и чернила

Деку в полной растерянности наблюдал за крайне странным припадком Шигараки, напоминающим приступ необъяснимого ужаса. Ному так же замер, не понимая, то ли кинуться на выручку Королю, то ли механически последовать приказу и уничтожить противника. И враги напрочь забыли друг о друге. ‘Что не так с этой грёбаной истеричкой?’ ‘Ему, должно быть, так плохо…’ Решительно оставив на потом логическое взвешивание всех «за» и «против», Мидория стрелой рванул не к врагу, но к беспомощной жертве жестокой реальности, оказавшись на неуловимую долю секунды медлительнее монстра. В следующий миг мутант уже очутился на краю поля боя, брезгливо поддерживая тщедушное тело, охваченное психопатической агонией. – Отступаем… – выдохнул Томура с трудом, будто каждый отвоёванный у припадка вдох стоил огромных усилий. – Что?! – на лице ному чётко обозначились следы праведного гнева. – Мы… – Я сказал «отступаем», – костлявая бледная рука вскользь коснулась плеча солдата, единомоментно оставив на этом месте зияющую дыру, сквозь которую в оправе ссохшися сосудов и связок явно и жутко белела кость. Сначала ному даже не понял, что случилось, а когда вспышка боли ударила в мозг, изрыгнул вой, перемешанный смачными проклятиями. Продолжая глухо рычать от бессильной злобы, чудовище всё же подхватило мужчину и стремительно скрылось в сумеречном мраке между вековых деревьев. Какое-то время парень стоял неподвижно, поражённый и обессиленный. – Мидория?.. Мидория! – парень опасливо вздрогнул, затравленно оглянувшись, и только потом сообразил, что это ожил уцелевший наушник. – Айзава-сенсей? Я слушаю, – Изуку торопливо коснулся девайса, регулируя громкость. – Они отступают, знаешь? Судя по тому, что ты нашёл время поболтать со мной – да. Собираемся у зала, точнее у того, что от него осталось, – безапелляционно заявил Сотриголова. Последний раз взглянув в беспросветную темноту, в которой скрылся враг, Деку рванул к точке сбора. Парень поморщился, чувствуя, как мелкие частые судороги стягивают мышцы, но стал упрямо набирать скорость, и уже спустя пару минут достиг цели. У обломков парадной лестницы Деку сразу заметил высокую чёрную фигуру бывшего сенсея и копну пшеничных волос Каминари. Денки крутил в пальцах свой наушник, периодически выпуская искры из пальцев и недовольно хмурясь, а Айзава негромко раздавал команды по своему девайсу. – Как вы? – выдохнул Мидория, едва приблизившись к товарищам, и с искренним беспокойством окинул взглядом каждого. Не считая стандартного набора синяков и ссадин, герои выглядели вполне целыми. – Мы-то в порядке, – ответил Каминари, исподлобья взглянув на друга. – А что с остальными пока неизвестно, – Денки нахмурился и поднёс наушник к глазам, выпустив ещё одну крошечную искру. – Айзава-сенсей, ну что там? Сотриголова провёл пальцем по регулятору громкости на своём девайсе. – Блондинка наша, ты где? – ответ Бакуго, щедро приправленный ненормативной лексикой и очень эмоциональными заверениями в тесных связях бывшего учителя с местной мутировавшей фауной, был слышен даже на расстоянии. – Значит, близко, – подытожил Шота, ухмыльнувшись уголком губ. – Возвращайся к залу и, желательно, прихвати кого-нибудь по пути. – А Мисс Шутка где? – задумчиво вопросил Каминари, оставив попытки отладить связь. – Мисс Шутка везде. Герои повернулись на знакомый голос. Молодая женщина неторопливо вышла из переломанных и изрядно примятых зарослей ползучего растения, припадая на одну ногу. Кривая улыбка застыла на матовом лице. Матовом из-за плотной плёнки на обескровленных губах. Из-за ровной серой бледности щёк. Из-за густой тени, отбрасываемой на бутылочно-зелёные стёклышки глаз густыми устало опущенными ресницами. При этом изящные плечи были упрямо развёрнуты. Молодая женщина очень успешно скрывала последствия от укуса проклятой ящерицы за неизменной улыбкой и длинной юбкой. – Рад, что с вами всё в порядке, – от души произнёс Изуку и чуть нахмурился. – А Мирио-сенпай и Киришима, они?.. – Ушли куда-то с Ястребом по поручению Айзавы-сенсея, – пояснил Денки. Совсем близко вдруг раздался тяжёлый топот, перемежаемый хрустом веток и ёмкими не повторяющими друг друга ругательствами. – А вот и наш японский Зевс, мечет гром и молнии, – со смехом резюмировал блондин, и к павильону действительно вышел Бакуго, ещё более взбешённый, чем обычно. За ним показался как всегда невозмутимый Тодороки. – Вы просили подобрать кого-нибудь. Пожалуйста, недольдышка с пылу с жару, – Кацуки махнул в сторону Шото, покрытого слоем копоти. – Надеюсь, Тодороки не с твоей лёгкой подачи теперь «с пылу, с жару»? – на всякий случай осведомился Айзава, очень чётко представляя, как бывший ученик рассыпает взрывы вокруг одноклассника, приговаривая «вот и спалился, чмо двумордое». – Обижаешь, Айзава, я бы так халтурно всё не бросил,– проворчал Кацуки, кажется, устав генерировать нецензурные ответы ещё во время борьбы. С колючим кустарником, в том числе. На деле же, он просто был сосредоточен на другом. Его упорно изводило необъяснимое чувство, паразитом шевелящееся внутри. Диагноз очевиден. Симптомы – иррациональная тревожность, злость и нежелательные воспоминая о паре разочарованных шоколадных глаз. – Действительно, – хмыкнул Шото, которого помимо классической коллекции насущных проблем теперь беспокоило физическое и, что главное, ментальное состояние одной одноклассницы. – Главное, вы целы и даже не подрались, – оптимистично заметил Изуку. – Даже не начинай, паранормальная беспричудная ошибка, – угрожающе прищурился Кацуки. –Но ведь… что за? – веснушчатое лицо Мидории застыло гипсовой маской удивления. На расколотые плиты внутреннего двора ступили сначала три изнурённые девушки. Их кожа, покрытая липким слоем из пота, грязи и крови, тускло блестела в лунном свете, отливая болезненной желтизной. Момо куталась в длинное пальто, скрывающее изувеченную фигуру, в то время как Очако придерживала сенпая, потратившую практически всю жизненную энергию на сражения и оборону. За ними неторопливо шагал Пожиратель Солнца, бережно удерживающий на руках смертельно бледную девушку, слишком похожую на маленькую названную сестрёнку Мидории. Настолько похожую, что он был почти готов поверить, будто это она. – Вы не поверите! – нервно засмеялась Хадо, помахав издали обескураженным товарищам. – Да неужели, – ехидно отозвалась Эми, картинно изогнув тонкую бровь, и максимально незаметно опёрлась о шершавый ствол вяза. – А я думала, у нас вся жизнь – сплошное «вы не поверите!» – Угу, – угрюмо буркнул Шота, уткнувшись носом в складки бессменного шарфа, чтобы спрятать изумлённо приоткрывшийся рот. –По-моему, всё началось ещё с Мидории и его сплошных «подвигов» и переломов. Изуку обиженно громко засопел. – Как говорил один мудрый человек, нельзя приготовить яичницу не сломав скорлупку яйца, – выпалил парень, вспомнив, как когда-то Всесильный сказал ему это, ободряюще-сильно похлопывая по сломанному плечу. – Замечательные слова. Я бы того, кто их сказал, высек гранитом, – без всякого выражения сказал Шота. – Может, высек в граните, – осторожно предположил Каминари. – Я не оговорился. Очако тем временем бережно усадила сенпая на относительно целый кусок, оставшийся от лестницы, и изнурённо привалилась к стене. Амаджики о чём-то негромко попросил Момо, и та, вытянув подрагивающая руку над лицом Эри, сжала ладонь в кулак. По ней пробежала крохотная искорка, мгновенно превратившаяся в крупную каплю, по-видимому, лекарства. Она сорвалась с изрезанных кончиков пальцев и промелькнула ровно между приоткрытых обескровленных губ целительницы. – Девочки, вы хотя бы относительно в порядке? – парень с тревогой пересчитывал все видимые раны и гематомы на подругах. – Всё в порядке, Деку, – вымученно улыбнулась Очако, целенаправленно избегая провокационного взгляда в алые глаза. Блондин, как ни странно, тоже демонстративно буравил взглядом руины павильона. Шото невольно пытался поймать взгляд апатичной аристократки, но она, быстро что-то уточнив у подошедшего Айзавы и получив утвердительный кивок, стремительно удалилась в компании бывшего учителя. – Идёмте, ребята, – окликнула оставшихся товарищей Шутка, всматриваясь вдаль. Там уже показалась группа героев. – У нас ещё много дел.

Everything is blue Всё синее His pills, his hands, his jeans Его таблетки, его руки, его джинсы And now I'm covered in the colors И сейчас каждый миллиметр меня покрыт этими красками Pulled apart at the seams Разорванный по швам And it's blue И всё синее And it's blue И всё синее Everything is grey Всё серое His hair, his smoke, his dreams Его волосы, его дым, его мечты And now he's so devoid of color И он настолько лишен цвета He don't know what it means Он не понимает, что это значит And he's blue И его снедает апатия And he's blue И его снедает апатия

Наркотический сон, как море во время отлива, уносило Изуку всё глубже в пучину беспамятства. Собирая крупицы слабеющего сознания, Мидория снова и снова перечислял в уме лица товарищей, собравшихся в конце кровопролитного боя. Мысли об уцелевших в хаосе друзьях всегда хорошо сочетались со снотворным.

And he's blue И его снедает апатия…