ветряная мельница // четыре;
22 марта 2019 г., 20:45
сынмин хенджина ненавидит.
настолько сильно, насколько только возможно ненавидеть человека лишь за одно его существование. сынмин ненавидит каждую мельчайшую деталь, каждую родинку на его теле, каждую самодовольную улыбку. сынмин ненавидит его за то, что все его любят, хотя никто толком его не знает. сынмин ненавидит его каждой клеточкой своего тела, каждой ненавязчивой мыслью, каждым случайным взглядом.
сынмин хенджина ненавидит.
и, возможно, поэтому хенджин в него влюблен.
сынмин не смотрит на него взглядом, полным любви и восхищения. наоборот — каждый раз, когда их взгляды сталкиваются, хенджина в дрожь бросает от скопления неприязни и отвращения в чужих глазах. каждый раз, когда они случайно касаются друг друга, сынмин будто специально пытается надавить как можно больнее. каждый раз, когда сынмин произносит "хенджин", за ним всегда следует "я тебя ненавижу".
и это звучит настолько же больно, насколько и приятно.
хенджин весь, полностью кутается в этой сынминовской ненависти, пропускает ее через себя, запускает под кожу, давится ей, но не выплевывает. давится комком смешанных чувств, застрявшим в горле, расцарапавшим кожу изнутри, и это так больно, так ужасно больно, что хенджин еле слезы сдерживает.
в конце концов, он думает, что заслужил это всё.
и, возможно, он прав.
горячий сладкий какао больно проходится по открытым ранам внутри горла, заставляет жмуриться и пытаться прогнать эту чертову боль прочь. хенджин хватается за горло и пытается дышать, но у него не выходит — даже воздух против него, даже он давит на разодранные стенки горла, делая боль практически невыносимой.
хенджин делает еще один глоток, который заставляет его подавиться. он давится болью, этим чертовым какао, слезами и неприятной горечью чужой ненависти.
чанбин наверняка бы посмеялся над ним, сказал что-нибудь вроде "перестань пить эту приторную дрянь", вот так — словно это ужасно просто, словно хенджин и не зависим вовсе.
чонин бы непременно выпил всё это какао сам, но это не имело бы совершенно никакого смысла, ведь он не ощущает ненавистных игл, попросту их не чувствует.
сынмин о них знает и всё прекрасно понимает; как будто назло, специально протягивает хенджину еще одну горячую чашку.
сынмин улыбается, и это выглядит так искренне, так по-доброму, что хенджин почти верит, пока не делает глоток из сынминовой чашки. он заходится сильным кашлем, из-за которого слёзы сдерживать оказывается больше невозможно, и давится, давится, давится.
и это всё повторяется из раза в раз, хенджин осознанно наступает на эти грабли, хочет наступать. колющая раздирающая ненависть ярко контрастирует с приевшейся заебавшей любовью, она освежает, как струя холодной воды в жару, как пачка ледяного мороженного. и в то же время обжигает кожу кипятком, жарит солнечными лучами.
сынмин улыбается бессовестно, беспощадно, с нескрываемым наслаждением чужими страданиями. он издевательски дружелюбно просит у официанта счет за какао и оплачивает свое и хенджиново. быстро что-то чиркает своей ручкой, которую всегда с собой носит, и уходит.
на улице как назло начинается дождь, хенджин всё еще держится за горло и больше не пытается сдерживать слезы.
перед ним — чек.
на чеке — аккуратно выведенное "ты ничего не стоишь".
сынмин хенджина ненавидит.
и, наверное, именно за это хенджин его любит растерзывающей любовью.
