i am not me anymore

      если бы кто-нибудь сказал сынмину, что однажды ночью он будет бродить по пустынному городу вместе с хван хенджином, он бы рассмеялся этому человеку в лицо, но. хенджин утирает предательски льющиеся слезы и шепчет в сотый раз тихое "извини". сынмина раздражает это дико, злит, бесит до дрожи. ему хочется его ударить, накричать, спросить "да что с тобой такое?", но он лишь выдавливает из себя — ты вообще кроме извинений что-нибудь говоришь? у сынмина перед глазами — чонин, с разбитым носом и щенячьими глазками, он вешается на сынминовскую руку, тормошит ее, и просит, умоляет — ну дай ты хенджину шанс, я тебе обещаю — он не такой плохой, как ты думаешь. сынмин никаких шансов давать не собирался, ровно как и общаться с хенджином и, уж тем более, дружить. сынмин просто зашел в свое любимое кафе, чтобы укрыться от противного дождя, купить свое любимое какао и тихонько поразмышлять о том о сём. и первое же, что кинулось ему в глаза, когда он переступил порог кафе — хван хенджин, весь в слезах, в самом углу, бездумно смотрящий в окно и не обращающий никакого внимания на всё, что происходит вокруг. сынмину, если честно, было плевать. да, ему нет никакого дела до хенджина. возможно, он просто устал его ненавидеть; возможно, в нем что-то надломилось, когда он увидел чонина с хенджином, оба — с побитыми лицами, оба — смеются, искренне, громко, почти до слез; ему хотелось подойти к ним, потрясти чонина за плечи, крикнуть ему в лицо "да что тут смешного?", ему хотелось расплакаться, как ребенку; возможно, сынмин настолько сильно упивался своей ненавистью, что она стала пожирать его изнутри, съедать по кусочкам, медленно и мучительно; возможно, сынмину всё это надоело. он подходит к хенджину вплотную, машет рукой перед его лицом, а тот — ноль внимания, ничего, никакой реакции. сынмин заказывает свое любимое какао и садится к нему за столик, прямо напротив. зовет его по имени, после которого впервые не следует "я тебя ненавижу", и хенджин вздрагивает, отлепляет свой взгляд от окна и смотрит на сынмина с испугом, с неприкрытым страхом. возможно, в сынмине всё-таки что-то ломается, ему кажется, что он совершил какое-то ужасное зло, за которое его никто никогда не простит. из его губ совершенно случайно и неожиданно для него самого вылетает "что с тобой?", и хенджин, кажется, готов расплакаться еще сильнее. в кафе они сидят до самого закрытия, так и не проронив ни слова (лишь изредка хенджин всхлипывает и зачем-то шепчет извинения), пока их злобно оттуда не прогоняют. теперь они в каком-то дворе на скамейках, по-прежнему молчат, но уходить никто не собирается. сынмин бы пошел домой, как и хотел, занялся бы своими делами, как и в любой другой день, но он бросает свой взгляд на хенджина (который всё еще утирает слезы, молчит и боится поднять на сынмина свой взгляд) и просто не может уйти. он неловко перебирает пальцами, думает, что должен что-то сказать, прямо сейчас, в эту секунду, иначе — всё. он поворачивается на хенджина, собирается с мыслями, но тут же их все разбрасывает, когда тот тоже поворачивается и смотрит прямо в сынминовы глаза. сынмин лишь вздыхает, закусывает губу, не придумывает ничего лучше, чем — прости. и отворачивается. хенджин смеется. он, если честно, ничего уже не понимает — почему сынмин здесь, с ним, до сих пор не сказал ничего колкого, ничего разъедающего плоть, почему он сейчас извиняется и смотрит так виновато, так жалобно, будто виновен во всех злодеяниях мира. сынмин думает, что зря это сказал, ведь теперь хенджин с него глаз не сводит. так было всегда, и всегда сынмина это ужасно раздражало, но сейчас у него мурашки по телу бегают от хенджинового взгляда. он внезапно спрашивает "ты куришь?", и сынмин головой мотает. — я, вообще-то, тоже нет, но сейчас бы не отказался. они встречаются взглядами, смотрят друг другу в глаза с минуту; один — пристально, другой — растерянно; и будто читают мысли друг друга. их ночь — долгая, прохладная, переполненная мурашками, случайными прикосновениями и смешанными чувствами — начинается где-то здесь. они шастают по городу в поисках круглосуточных магазинчиков; хенджин без устали о чем-то рассказывает, жалуется, смеется — заразительно так, надрывно, почти задыхаясь, что сынмин улыбок своих сдерживать не может; из их телефонов играет совершенно разная по жанрам музыка, но это устраивает обоих; хенджин долго выбирает сигареты, постоянно зачем-то спрашивая совета у сынмина, который вообще не курил никогда; позже он догадывается — хенджин, тонущий в сигаретном дыме, медленно выдыхающий, завораживающий, протягивает сигарету сынмину, а тот думает, что просто не может отказать; ему совершенно не нравится, он давится и тяжело закашливается, а хенджин всё смеется, хватается за живот, легонько бьет сынмина в плечо; а сынмин делает еще одну затяжку, и совсем не для того, чтобы хенджин мог вновь над ним посмеяться, нет; и, возможно, сынмин всё-таки дает хенджину шанс. — знаешь, — он говорит тихо, неуверенно, с какой-то грустной улыбкой, поворачивается к хенджину лицом и выдыхает слова вместе с сигаретным дымом. — может, ты всё-таки чего-то стоишь. //       — помнишь мой совет? джисон по-прежнему на подоконнике, с кружкой какао в одной руке, сигаретой в другой, а рядом с ним минхо, у которого на коленях пепельница, голова его на джисоновом плече, а взгляд сосредоточенный, серьезный. — ты про тот, что "никогда не влюбляйся"? чонин сидит на столе и болтает ногами, сигареты в руке у него нет — минхо отобрал, а еще минхо обработал раны на щеке, угостил пирожным, и зовет чонина слащавым "малыш", на что чонин лишь лицо морщит и злится — по-детски, наигранно, пытаясь скрыть, что ему, на самом деле, нравится. — да, про него. забудь, что я сказал. чонин строит удивленное лицо, косится на минхо, который уже с закрытыми глазами и почти засыпает, и вздыхает. — влюбляйся, сколько тебе влезет. только будь осторожен с теми, в кого влюбляешься. минхо довольно улыбается, по-кошачьи, всё еще не открывая глаз, джисон тушит сигарету о стенки пепельницы, а чонин впервые чувствует какое-то тепло, исходящее от джисона, а не вечный морозящий холод, как он привык. ему кажется, что с появлением минхо даже квартира стала выглядеть по-другому, даже атмосфера здесь поменялась, а джисон будто снова живой, словно воскресший. — быть осторожным? чонин спрашивает это, кажется, сам у себя, пялится в телефон, на котором хенджиново "не переживай, я в порядке" и сынминово "возможно, я тебя послушал", улыбается так тепло-тепло, потирает ушибленную щеку и думает, что, может, его глупая детская влюбленность — и не влюбленность вовсе.