Берегу

1

— Ты и я за бесконечность, – шепчет Юнги куда-то в чужой затылок, ведёт носом, вдыхая вечерний майский воздух, запутавшийся в волосах. Волосы у него выкрашены в какой-то интересный розовый цвет, под стать этому вечеру. И Юнги называет его теперь «Барби» в шутку, но Чимин не обижается. Он смеётся. И ради таких моментов Юнги готов вечно так стоять. — Это то, что сказано, и чем мы будем, – приобнимает одной рукой за плечи, плохо спрятанные под полосатой рубашкой и сползшей курткой, в другой — айфон со включенной на нём передней камерой. Да, Юнги нравится запечатлевать все моменты с Чимином. Как будто боится, что такого не повторится. Бред, конечно же, брось, ответил бы на это Чимин. И хотя все ещё смеётся над тем, как Юнги вечно тянется к камере, заметив интересный момент, никогда не отказывает. Даже перенял эту привычку, но Юнги об этом нельзя знать. Как и знать о том, что галерея Чимина забита до отказа случайными фото «домашнего Юнги», «Юнги за работой», «спящего Юнги», «Юнги на кухне» и много-много других «Юнги...». Они стоят на берегу, посреди раскинувшегося розового вечера, который потерялся в границе воды и облаков. Чимин обнимает Юнги двумя руками, улыбается поверх очков в камеру, когда чувствует, как тот застыл с поцелуем на макушке, и тихо подпевает песне, доносящейся из динамика. Их песне. — Помогите мне найти то, что делает меня таким слепым, – совсем еле слышно произносит Чимин, поворачиваясь к Юнги. Чимин не может остановиться, его уносит с их «сейчас». Он вроде бы знает наизусть слова, выучил давно, запомнил, даже, наверное, услышав всего раз, потому что... Ну, потому что это Юнги. Невозможно ничего забыть, все связано с ним крепко-накрепко, с этим остаётся только жить. А Чимин и рад жить самим Юнги. Он снова не успевает в этот раз за строчками, мешает их друг с другом, на что Юнги не перестаёт улыбаться. Чимин думает, что тихий с хрипотцой голос Юнги идеально подходит этой песне. Он бы слушал и слушал вечно. Даже если тот только и будет произносить «You and me for infinity», не останавливаясь. Он готов молиться на этот голос. «Надо было застегивать рубашку на все пуговицы», – запоздало думает Чимин. «Надо бы надевать куртку нормально, а не накидывать, лишь бы была», – вслед первой приходит мысль. Ветер, свойственный обманчивому маю, решает, что сейчас пора поиграть. Маленькие сквознячки пробираются по спине всё выше и выше, забирая остатки тепла. «К чёрту», – решает Чимин и жмётся сильнее спиной к Юнги. Ему-то конечно не холодно, он в своей излюбленной черной худи с маленькой молодёжной надписью белыми буквами у сердца, которые Чимин терпеть не может. Ему с них смешно. А, возможно, он просто ревнует — почему у Юнги целый шкаф толстовок с надписями, посвящёнными каким-то там «юности», «молодости», «музыке», и ни одной ему, Чимину? Хотя бы намёк. Чимин, конечно, и не просил, но заметку «заказать новую кофту» сохраняет на периферии. Возможно, ревнует. Пока не определился. И в ближайшее время не собирается. Юнги прижимает его сильнее к своей груди. Прикрывает глаза, утыкается снова в светлую макушку. Берётся за обе руки, разводит их в стороны. И начинает легонько танцевать. Этакая пародия на Роуз и Джека XXI века. Только он не хочет их ни с кем сравнивать. Не хочет накладывать их судьбу поверх чужой и себя изжившей. «Мы — не они», – отрезает Юнги. И никогда «ими» не будут. У них своя история, которую они пишут ежесекундно. У них по венам на двоих «You&Me», а в недавних фото красуется малиновый закат тысячным экземпляром с разных ракурсов. — И мы будем счастливы, – заканчивает за него Чимин, всё так же раскачиваясь в руках, что обнимают со спины. «Будем счастливы» не как пожелание или условие, а как отданный приказ, который и не посмеет когда-либо прерваться, пока они есть. Пока они есть друг у друга.

2

Чимина не отпускает «Find me». Он даже с утра просыпается на полчаса раньше будильника от того, как громко во сне звучала музыка. Мозг, получивший однажды дозу «кукольного» голоса, просит большего. Он напевает этот мотив, когда отодвигает плотные шторы, чтобы впустить новый день. Напевает в душе. Напевает, варит кофе, и не перестаёт даже когда тот сбегает. Напевает, собираясь на учёбу. Он слушает, как кто-то читает доклад по, казалось бы, важной теме, но слышит лишь «найди меня внутри каждого биения сердца». Не слышит он и того, как Тэхен не устаёт смеяться над ним, но замечает потом, как тот тоже попадает на эту волну электронного шедевра с ненастоящим голосом. Они думают, что весна решила их подчинить своей атмосфере дымчатых розовых закатов. Что-то однажды Чимина перебило, и он понял, что хочет собрать всю звучащую музыку в голове, что перебивает шум окружающей жизни извне. Если всё не разложить по полочкам, то это будет мешать, так? И обнаружил себя, составляющим плейлист в телефоне Юнги. Наверняка, тот, когда увидит, будет смеяться над Чимином, а потом слушать всю ночь напролёт, зависая в студии или на работе. Но он об этом, конечно же, не скажет. Потому что Чимину дай только волю и он начнёт на всю их жизнь собирать плейлисты. Делать, кстати, он это начал недавно, но увлечён по самое не балуй. Да Юнги и не противится. Ему нравится всё, что делает Чимин. Нравится, как тот засыпает сидя, скрестив руки на груди. Нравится, как зарывается головой с утра в одеяло и прячется в подушки, когда звенит так рано будильник. Нравится, как он готовит с утра завтрак, который обязательно подпортит, говоря, что и в мыслях не было. Просто невозможно противиться Юнги, который лезет обнимать и целовать. Нравится сам Чимин. Он живет Чимином. Юнги много чего нравится в Чимине. Он даже однажды поймал себя на мысли, спроси его кто-нибудь «Что такое любовь?», он открыл бы слайд-шоу, состоящее из тысяч фотографий Пак Чимина и начал говорить, говорить и восхищаться. И Чимин не должен узнать, что у Юнги уже есть такой документ, правда, пока из сотен фото и видео.

3

Они в каком-то районе новостроек, где вечер только опускается огромной шапкой на незаселённые многоэтажки и покрывалом на голый асфальт. Юнги не помнит, случайно ли они сюда забрели или Чимин с какой-то целью сюда шёл, но мысль, что они бежали от шумного яркого города плотно засела в голове. А настигал их синий холодный вечер. Юнги просто как-то потерялся, когда увидел, как Чимин, смеясь, кричит ему: «Догоняй!» и, оборачиваясь, протягивает руку с неизменно сползшим рукавом черной куртки. Юнги отключился, потерялся и не желает находиться. Найдётся он как-нибудь потом, завтра, может быть, а пока он во власти Чимина. Они во власти вечера. Вместе. У Чимина телефон в кармане чёрных джинс разрывается от очередного трека с детским голоском на всю громкость, но ему, кажется, совсем без разницы на это. Он продолжает убегать от Юнги всё дальше и дальше, пока тот выделывается и говорит, что они не дети так носиться. Но всё равно бежит за ним. Такая уютная и огромная джинсовка теперь кажется тяжёлой и мешающей, капюшон его серой толстовки давно слетел, тепла не даёт больше никакого, Юнги и не порывается его натягивать снова на голову. Чимину хочется смеяться с такого Юнги, кряхтящего, как старый дед. И он смеётся. И сбавляет скорость. И Юнги всё ещё старый дед. Но, как же, Чимин, ты не уловил детской хитрости? Притвориться, обмануть и захватить. А Чимин всё смеясь и одновременно пытаясь напевать «так много вопросов я задаю себе» из новой приевшейся песни, бежит, кажется, не оглядываясь вокруг, как чувствует смыкающиеся объятия откуда-то сбоку и тихое хриплое «поймал». И даже не пытается вырваться. Смеётся все громче, улыбается ещё шире и Юнги вместе с ним. Они всё ещё такие дети. Где-то вдалеке начинают зажигаться первые жёлтые и красные огоньки города, и вечер такой холодный для обманчивого мая, а у Чимина снова рубашка расстегнута на две первые пуговицы и куртка еле держится на локтях. Юнги знает, ему не холодно совсем, но укутать всё равно хочется. И поэтому говорит: — Заболеешь – я тебя лечить не буду. Чимин смеется так, будто услышал новую шутку, с которой невозможно сдержаться. — Не смейся, это так, – сквозь смех Юнги пытается придать своему тону хоть сколько-нибудь строгости и важности, но терпит поражение, потому что Чимин лезет с щекоткой под джинсовку к его рёбрам. — Сам не смейся, – говорит Чимин, сбрасывая с себя руки Юнги, и начинает сильнее щекотать. И Юнги не выдерживает, сгибается пополам от смеха. Он думает, что это самые лучшие минуты в его жизни. Но смотреть на открытые ключицы Чимина тоже больше не может. Снимает с себя джинсовую куртку, подходит к замершему Чимину. Закутывает неправильно, накрывая грудь и соединяя рукава на спине. Закрывает по-детски курткой так, что остаются видны только глаза. И обнимает крепко-крепко так, как умеют только дети. И эти танцы глаза в глаза, как умеют только они, делают им горячо. Юнги не намного старше Чимина — всего на три года, — но чувствует, что из них двоих ребёнок только он сам. Им кажется, что они стоят бесконечно долго, слушая такой далёкий центр города с перемешивающимися битами «N&N», пока Юнги не решается нарушить эту идиллию. — Выключи, у неё грустные слова, – просит, чем вызывает у Чимина опять тихий смех. — Да у тебя один куплет сырой «So Far Away» будет поострее, чем весь текст тут. Отвечать на это Юнги что-то не хочется. Но Чимин уже вошел во вкус и перебивает играющую песню, пародируя девушку, что пела «Так далеко». Выпутывается из плена джинсовки, отходит на несколько шагов назад и начинает ещё громче напевать тот припев, не переставая опять смеяться с реакции Юнги. Ещё чуть-чуть и тот будет ладонью зажимать ему рот, лишь бы не орал так на весь пустующий район. — Хорошо-хорошо, остановись, я понял, что ты лучше неё, – выдыхает и снова сдаётся Юнги. Выдыхает, потому что уже нет сил сопротивляться такому весёлому Чимину, а сдается, потому что Чимин такой невозможно красивый сейчас. Всегда. Из-за художника-вечера его светлые волосы будто подсвечиваются не хуже, чем где-то там вдалеке огни ночного города. Его шея снова открыта, а Юнги снова подвисает. Он не слышит, что там говорит Чимин, но на автомате достаёт свой телефон и успевает заснять короткое видео. Там он, смеясь, красиво откидывает голову назад, открывая вид на острую линию челюсти и выступающий кадык. «К чёрту», – думает Юнги и убирает телефон. Он медленно подходит к Чимину, кладёт руки на его плечи, долго и неотрывно смотрит в глаза. Для них останавливается всё: и время, и наступающая ночь, и мерцающие огни. Всё, кроме «N&N», не перестающей доноситься даже из-за помех в виде карманов. «Красоту прятать — грех», – думает Юнги и в противовес своим мыслям начинает застегивать одну за другой пуговицы на рубашке. Одна пуговица — и он приближает свое лицо близко-близко к лицу Чимина. Одна пуговица — и он невесомо касается левой щеки горячими губами. Одна пуговица — и он не хочет, чтобы этот момент когда-либо заканчивался. Чимин, кажется, тоже ничего против не имеет. Вечность стоять не получается. — Становится холодно, может, пойдём?.. – задумчиво произносит Юнги. Домой к себе не хочется. Хочется к Чимину и навсегда. Чимин ничего не отвечает, но направляется в сторону города, оставляя позади белые высотки с цветными крышами. Не озвученный им вопрос «Останешься у меня?» растворяется в воздухе быстрее, чем успевает там повиснуть. Чимину не нужно спрашивать, он и так знает заранее ответ. Они всё ещё такие дети. Быть бесконечно счастливыми. Не думать о завтрашнем. Жить здесь и сейчас. Наслаждаться друг другом. Греться в чужих куртках. Переплетать пальцы. Дурачиться, несмотря на возраст. Слушать непопулярные песни, плотно засевшие в голове. Убегать, чтобы быть пойманным, спустя минуту. Позволять себе совершать ошибки. Быть молодыми и глупыми. Задавать много вопросов и не отвечать на них. Любить весну. Любить тёплые и холодные вечера. Любить розовые и синие закаты. И пусть кружит головы месяц май.