Берегу

Жёлтое такси — это классика. Чимину без разницы. Музыка из машины глухо режет ночь на части. Он закрывает за собой дверь, откидывает голову на спинку сиденья. Снова дышит рвано, щёки всё ещё мокрые. Но он держится. Он не позволит себе снова сломаться. Только не сейчас, желательно, не сегодня. И вообще, никогда. Хватит. Он должен просто пережить этот день, а дальше — всю жизнь. Он справится. Всегда со всем справлялся и теперь сможет. По-другому не должно быть. — Куда ехать-то? Чимин настолько зациклился на том, чтобы выровнять дыхание и начать спокойно дышать, что позабыл, где он и с кем. Слова до него не сразу доходят, как через толщу воды они. И на такое хочется ответить что-то дурацкое, типа «туда», но Чимин не дурак. Он, конечно, растерял последние остатки разума с Юнги, но понять, что таксисту нужен лишь адрес, он всё ещё в силах. Называет улицу и дом и прислоняется головой к стеклу. Поездка не обещает быть долгой. Чимину плевать. До клуба же их Юнги быстро подбросил. Яркие ночные вывески и разноцветные огни лишь сильнее нагоняют тоску. Их так много, они такие большие и они повсюду, возвышаются над ним со всех сторон. Напирают. А он один. Смотреть на огни ночного города он не хочет, но голову не отворачивает. Он больше не любит ночь. Чимин знает, что первое время всегда абсолютно всё напоминает о человеке, которого нет рядом. И это скоро проходит. Прошло больше половины года. У него ничего не изменилось. Он забросил все прежние увлечения, забыл про плейлисты и музыку, не смотрит на закаты, ненавидит весну и май с апрелем. Фотографирует, но не смотрит фото. Его фотоплёнка забита фотографиями Юнги, стереть не может, хватает лишь на то, чтобы нажать кнопку «Скрыть». Юнги в контактах — номер не удалён, Юнги в диалогах — сообщения не стёрты, Юнги в фотоплёнке — фото не уничтожены. Юнги на локскрине — это святое. Чимин не сменит — всё равно никто, кроме них двоих, об этом не знает. Хотя бы так, но рядом. Врать себе просто. А отказаться и отпустить не может. Юнги словно насмехаясь, говорит ему: «Удаляй меня отовсюду, всё равно по ночам сниться буду». И снится. Чимин просыпается в холодном поту, а потом не может заснуть вообще. Там, во снах, они всё ещё вместе. Ничего нового, это лишь воспроизведённые воспоминания. Но плохо, как от настоящего. Бьёт сильно и всегда без промаха. Чимин уже давно разбит и убит. И каждое утро по будильнику собирает себя заново. То, что согревало по ночам, — твои руки по моим плечам. Там, во снах, Юнги его обнимает и целует. Там, во снах, они счастливы. Там, во снах, они такие дети. Заснуть трудно, вставать ещё труднее. Возможно, он не хочет просыпаться. Он повторяет себе как мантру: «Всё забыто, решено». Он не забыл и не решил. Сам себя корит за себя — Юнги-то вот смог на раз-два, а он никак. Отчаялся, разочаровался, понял, принял, но хранит, не понимая зачем. Могли бы, как нормальные и взрослые люди, тихо-мирно разойтись и не вспоминать. Могли, но не смогли. Одна ссора, снова возвращение. Ссора — и затягивают себя в эти сети сами. Ссоры и они вконец запутались и потерялись. Чимин тоже хотел бы потеряться, но машина уже подъезжает к дому. Суёт купюру, не дожидаясь сдачи, выходит. На улице ещё сильнее похолодало, ветер гуляет меж высоких коробок домов, чувствуя себя хозяином этой ночи. Домофон протяжно звенит, Чимин тянет на себя дверь за ручку и проскальзывает в подъезд. А теперь тянет время, поднимаясь на четвёртый этаж по ступеням и придумывая поводы их схожести. Вот, например, первый уже есть: они оба живут на четвёртом этаже. В принципе, размышления его на этом и заканчиваются. Потому что стоит на своей лестничной площадке, а посмотреть на дверь своей квартиры не может — боится, что ему померещится Юнги. Как тот стоит, скрестив руки на груди, у открытой двери, облокачиваясь о стену. Ждёт. Но нет, Юнги его не ждёт. Ни у двери, ни в спальне, ни просто так. Чимин закрывает дверь, но так и остаётся стоять на пороге, прислонив голову к холодному железу. Ночью всегда накатывает сильно, ночью он не способен справиться. Рука всё ещё покоится на ручке двери, отпускать не хочется. Ему всё кажется, что за ней стоит Юнги и не решается нажать на звонок. Чимин думает, что болен серьёзно, и нужно с этим завязывать. Обида прошла, вернув законное место тоске по Юнги. Тоска пришла не одна, а с другом — желанием. Чимин хочет, чтобы Юнги написал, прислал сообщение — хоть пару слов, можно даже одно. Это лучше, чем бесконечно проверять почту. Просто видеть его почерк в смс приятно. Дверь неприятно холодит лоб, а Чимин и так давно промёрз насквозь, что границ не особо чувствует. Внутри так же. Ему бы сейчас согреться, горячий душ и горячий чай бы. Но он знает, что это всё — не то. Хочется только его рук на своих плечах или самому обнимать. Да, безумно хочется сейчас просто обнимать. Исполнить это желание нет никакой возможности. Остаётся только вспоминать и прокручивать в сотый раз всё то, что было, прошло, но больше не повторится. Уже раннее утро или всё ещё поздняя ночь, они не понимают. Не знают и знать не хотят. Единственное, что хочется, — изучать лёгкими касаниями губы напротив. Город ещё спит, и они одни, как и многие, не одинокие. Там никто не сможет их понять, бросить всё и лишь обнять. Они живут только друг для друга. Смотрят друг на друга, улыбаются только друг другу, молчат друг для друга. И это так привычно, так правильно. Так правильно утонуть в глазах, разглядывать отражение, считать звёзды на щеках, ловить каждое изменение на таком дорогом и любимом лице. Делить одно дыхание на двоих. Всё это так правильно. В окнах затихают звуки дня, ведь можно просто молчать, когда в комнате их двое. Ночью жизнь отличается от дневной. Днём всё не то: суетливо, шумно, красиво, но ярко. Ночь такого не позволяет. Каждую минуту, кто они друг без друга? Кто ты? Кто я? Под тёмными окнами они становятся ближе. Юнги упирается поясницей в подоконник и старается ещё сильнее прижать к себе Чимина, согнув руки в локтях и держа ладони на его лице. Притянуть, не отпускать, впитать полностью, отдать себя навсегда. И только ему, навсегда, вечно. До любой высоты, если рядом есть ты. Чимин проводит руками по спине Юнги, забираясь под чёрную футболку. Её горловина растянута, спала совсем набок и открыла худое плечо с острой ключицей. Лучше бы этой футболки не было совсем. Она мешает чувствовать его всего. Юнги такая необходимость, важный аргумент. Только не отпускай, только не бросай. — Иди ко мне, – Чимин не думает, что между ними нет и свободного миллиметра, но всё равно оказывается ещё ближе, поддаваясь шёпоту Юнги. Оголяются чувства, накаляются градусы. Пропускает по рукам тепло, оставляя холод за стеклом. Там, где тает снег, и движения нет. Там холодно, а здесь Чимин. Руки у него горячие, движения плавные и такие правильные, но его самого всё равно мало. Им всегда мало. Играют в прятки, входят в азарт. Утопают без остатка, тонут в глазах. Изучают по лёгким движениям, попадают в чужое напряжение. Изучают по лёгким движениям и понимают, что хотят продолжения. Потерялись во времени — это то, что хотели они. Они просто на грани. Сжигают, вдыхают. Медленно. Пусть летят минуты-минуты, они свет спрячут за дым. Окажутся ближе. Ближе, как никогда. Ослабляют нервы. Нервы как провода. Всё медленно. Они так похожи, мурашки по коже. Юнги одну за другой, не торопясь, размеренно, расстёгивает пуговицы на чёрной с коротким рукавом рубашке Чимина. Сегодня всё тёмное и чёрное, богатое на чувства и воображение. Тёмную ночь не освещает месяц за окном. Синие стены комнаты превратились в чёрные. Юнги смотрит в серые глаза Чимина — да, тоже чёрные. Давай станем теми, сумасшедшими двумя, которых не волнует время, чтобы сойти с ума. Чисто в их стиле оставляют тень, и звуки по квартире без подписей, где они. Только плавные контуры тел на тёмно-кофейных стенах. Видишь, твой — оставляй меня без ума. С каждым вдохом глубже влюбляясь, теряясь совсем. Юнги целует так отчаянно, так быстро, что Чимин усмехается: — Не бойся, не убегу. «Я убегу», – болью отдаётся в голове у Юнги. Скоро или когда-нибудь, только дайте насладиться последними частичками тепла, сохранить, запомнить навечно. Он скажет. Пока ещё не получается решиться, но скажет. Так нужно. Так будет лучше. Им обоим. Он уверен. Через четыре дня он решился. И получил «Так это всё, да?» и немой упрёк в глазах. Лечь головой меж дверей машины хотелось больше всего. Остатки разума пытаются донести до Чимина, что стоять вот так, упираясь головой в дверь, немного ненормально. Сядь. Нельзя жить одним Юнги. Он продолжает стоять. Разве такое может быть, чтобы один человек пришёл, поселился и не желал уходить из жизни? Разве может занять столько места, вышвырнув других людей? Чимин каждый день, если не час, задаёт себе этот вопрос, заведомо зная ответ. Может. Потому что Юнги не как все. Думать над красивым эпитетом он не хочет, а признаёт эту клишированную банальность. В Юнги слишком много родного. Неиссякаемый запас. Жаль, что Чимин для Юнги кончился. «Ради бога, ну дай мне остаться». Не дал. Другое объяснение его уходу он не может найти из всех перебранных вариантов, хотя и тратит на это бессонные ночи. Если бы он был как все, то началась бы новая жизнь. Только как ливень не лей. Ты лучше согрей меня. Сегодня он переберёт в хаосе все воспоминания. Заснуть не получается. Чимин сидит за кухонным столом и смотрит невидящим взглядом на стакан холодной воды перед собой. — Привет, моя королева, – звук его севшего голоса звонко ударяется о густую тишину. Он от неё бежал, он её не ждал. Знает только одно — она злая стерва. И зовут её — Печаль-Тоска. — Привет, моя королева снов. Которых нет, ведь пришла она не случайно. Только месяц, как он его решил отшить, а Чимина запоздало начало крошить от осознания. Это всё. Наверное, он на четвёртой стадии. Нет, это не болезнь, не психическое расстройство, это — защитная реакция. Он словно попал в яму, полную печали, боли и разочарования. Он не верит, что когда-нибудь найдёт выход, но не смеет этому поддаваться. Его мир разрушился, но не нужно забывать, что это всё временно. Свыкнуться сложно, невозможно. Смотреть вперёд страшно, назад — больно. Чимин не хочет раскладывать себя на составляющие, не хочет больше что-то делать, потому что в голове прижилась горящая неоном табличка «Бессмысленно». А апатия не хочет покидать его. Встаёт, наливает себе крепкий чай — заснуть точно не получится больше. Ему это не нравится. Он хочет спать, он смертельно устал. Юнги ушёл, но почему-то каждый раз возвращается во снах. Весь день он за ним, будто тень. Выследит везде. Чимин знает, всё это в его голове, понимает, признаёт, но не избавляется. Самоанализа посреди ночи не хочется, но он отмечает, что сегодня ему легче. Немного, но всё же. Раздумывает даже над тем, чтобы снова вернуться к засыпанию под музыку в наушниках. И сразу отметает эту мысль. Он же не уснёт, а выжмет каждую строчку до конца её, будет искать какую-то задумку, искать себя. Последнее хочется меньше всего. В одну из таких ночей он наградил Юнги «королевой снов», а забыть этого потом не получилось. Слишком прижилось. — Похвали себя и поругай. Королева прекрасно справляется со своей работой, но Чимин больше не хочет подчиняться. Следующим днём он просто берёт себя в руки и перестаёт расклеиваться. Или делает вид, если не врать. Счастье на лицо пойди надень, если всё, как в темноте. Больше не хочется расстраивать друзей своим состоянием. Лучше сказать, что всё хорошо, чем жаловаться и залегать на дно на весь день. Чимин больше не хочет с ума сходить без дел. — Королева дней, нам не долго быть вместе. Ты не мало всех пообломала, но и я не из тех, – говорить на ночь кухне в пустоту входит в дурацкую привычку. Чимин выметает из головы, что, когда-то, нервы мотало. И эта музыка в кайф. Похвалит себя и поругает. Похвалит за неделю без пропусков школы, за тренировки, за репетиции. Похвалит себя, за то, что целый день не вспоминал его. А потом поругает. Знаки те, что подавал Чимин, как то шоссе, Юнги пролетел, чуть не угодив в дорожный разделитель. Четыре колеса машины несли его так, чтобы не догнал ангел-хранитель. Слова перекричал тот асфальт мокрый. Всё при своей короне. — Королева снов, я с тобою прощаюсь. Чимин засыпает и обещает — в этом урбане он больше не встретится ему. А потом Юнги сам приходит посреди ночи и стучит в дверь. Всё повторится опять и опять. Он сохранит это, чтобы не менять, а Чимин будет медленно танцевать для него. И умирать тоже медленно. Тишина сильней пустых слов. «Живу для тебя, потому что ты — мой кислород», – думает Чимин, кусая яростно губы Юнги в ответ. Он никогда больше ему такое не скажет, не посмеет. Но кто посмеет запретить ему думать? Он давно сдался по всем фронтам, проиграл, когда понял, что никогда не выбросит Юнги из своей головы, мыслей, памяти. И когда Юнги сам к нему приходит таким разбитым. Чимин не желает видеть его мальчика таким сломанным, но сам добивает. Кто сам пропал, не сможет спасти другого. Это похоже на сломанные соревнования, но не любовь. Они сломали свою любовь. Превратили это в ночные встречи по пьяни, оказываясь неизменно в запутавшихся, скомканных простынях. Говорят «всё кончено», но всё равно ищут повод пересечься где-то, продолжая игнорировать друг друга днём. Говорят «уходи», но ждут, когда вернутся. Говорят «забывай меня», но не выполняют обещаний и требований. Говорят «я прощаю тебе боль, твои глупости, слабости» в мыслях, вслух не произнесут. Соревнование, кто оставит в душе и на теле другого больший след от себя. Душ у них нет больше. Сами убили и заставили жить. На теле нет места, где бы не прошлись губы и руки — всё помечено, другим запрещено. Пальцы Чимина скользят по спине Юнги, оставляя красные полосы за собой, одна рассекая другую. Это не больно. Больно, когда он так целует, как раньше, отдавая всего себя без остатка с любовью без края, а вслух не произносит ни слова. И за голову притягивает и так лежащего на нём Юнги ещё ближе к себе. Им так нужно почувствовать себя всё ещё нужными друг другу, ведь сказать — больше не в их силах. «Если буду дышать без тебя, я умру», – думает Юнги, опускаясь губами всё ниже и ниже по животу Чимина, пока тот вскидывает голову вверх в рваном вдохе со сбившимся дыханием и намертво цепляется пальцами за чужие плечи. Они победители в их соревновании. После того, как за одним закроется дверь, у другого проснётся сжирающая всё на своём пути пустота. Это стихийное бедствие, и ему нет названия. Это не засуха, потому что чувства ещё живы. Это не тайфун, но их топит каждый раз. Это не снежные лавины, но их завалило очень сильно, а спасать некому, кроме друг друга. Это не землетрясение, но они разваливаются, если не вместе. Это не извержение вулкана, но взрыв причиняет ущерб, и не только им двоим. Это не пожар, но они сожгли себя в друг друге и теперь вдыхают дым и живут им. Губы красные и опухшие, по плечам, на ключицах, на груди, на рёбрах — по всему телу — расцветают розовые пятна. Следы от их войн друг за друга. В крови — алкоголь, на сердцах — шрамы, в мыслях — путаницы, внутри — боль. Они больше не дети. И любить, как дети, тоже больше не умеют. Но пытаются, каждый раз начиная по-новому и оставляя очередной шрам и перелом где-то глубоко внутри, видный только хозяину. Теперь они умеют делать только боль. И причинять только друг другу. Если они были в его квартире, то Юнги проснётся с утра один. Если в квартире Чимина, его поутру встретит смятое пустующее рядом место. Встречать новый день вместе — неозвученный запрет. Это как возвращение к прошлому, в которое доступа больше нет. Прописали себе правила, которым не следуют. Их так тянет друг к другу. Это что-то вселенское. Противиться невозможно, они пробовали и потерпели поражение. Не выдержали натиска, вышли с поднятыми руками, встречаясь глазами в одном баре. Если назад дороги нет, то остаётся лишь идти вперёд. Больше нет той детской непосредственности, лёгкости. Нет весны и мая. Нет розовых закатов и тёплого голубого моря в июле. Нет нежности детей, которые только познают этот мир. Они слишком быстро выросли для тех, кто обещал друг другу в ночных разговорах никогда не взрослеть. Предоставленные сами себе в шестнадцать и девятнадцать, они учились жить и любить. Не то, чтобы чего-то не знали, но рядом друг с другом открывали каждый раз новые страницы их книги. Писали свою судьбу сами, думали, как хорошо будет потом. Потом наступило. И раздавило. Мир взрослых оказался для девятнадцати и двадцати двух грубым и злым. Серым. Потому что некому было больше приносить краски. Есть только чувство собственности, нежелание расставаться и ускользающее, как песок через пальцы, время. А сейчас его пальцы продолжают находиться на ручке двери. Когда есть за что держаться, кажется, есть и смысл продолжать что-то делать. А ему нельзя не делать. Отец бы не позволил. Стук в дверь его пугает. Он тихий, спокойный, размеренный, будто тремя пальцами, слегка согнутыми. Но всё равно пугает. Потому что слишком непривычно слышать его так близко и знать, что тебя от источника отделяет всего несколько сантиметров железа. Протяни и мысленно прикоснись. Звук Чимину не нравится вообще, и он, не задумываясь над тем, что творит, и над тем, что нужно посмотреть в глазок, порывается и сразу открывает. Юнги на него даже не смотрит. Уставился в пол, так и стоит, глаз не поднимает. А Чимин ждёт. Хотя бы мимолётного взгляда, ему же так нужно, а он его и этого лишает. Всегда лишает: сначала даёт, а потом отбирает с лишним, отчего становится лишь больнее. Как и сейчас. Опять колет под рёбрами. Наверное, Юнги действительно болезнь. Чимин не выдерживает. Быстро отходит от двери, проходит пару шагов, а потом садится на пол, согнув ногу в колене. И устремляется немигающим взглядом в стену перед собой. Юнги своим появлением вымел из головы Чимина планы на сегодня до чистоты. Пустоту в голове Чимин не хочет, пустота может затянуть и надолго. Он чувствует себя так, будто отходит от новокаина, движения поддаются наполовину и ему это не нравится. Словно кукла. Которой Юнги сегодня решил воспользоваться. Зачем же ещё пришёл? Снял вансы, но почему стоит и ничего не предпринимает, Чимину тоже невдомёк. Обычно не так. Обычно в клочья. А сейчас никак. Как бы он не хотел, чтобы просто снова побыть с ним рядом, помолчать как будто по душам, мысль «пусть побыстрее наиграется и уходит» бьёт по вискам. Чимин просто вспоминает, что Юнги он больше не нужен, как раньше. В нём больше не нуждаются — отслужил своё и уходи. Юнги ему такого никогда не говорил, но Чимин уверен, что умеет читать его взгляды очень хорошо. И опять злыми словами пытается прогнать из его сердца и мыслей. И опять забывает, что если не веришь до конца, то и результата хорошего не следует ожидать. А перед глазами стена начинает сглаживаться и темнеть. Перестать смотреть он не может. — Так и будешь стоять? Давай уже, бери, за чем приехал. Делай, что хочешь, – голос у него абсолютно пустой. Юнги всё равно молчит, не двигается, вообще ничего. Чимин на него не смотрит, но знает эту реакцию: у Юнги ступор. Откуда? Этого Чимин не знает. Обычно кто-то из них приходит к другому, они снова сдаются, сжигают себя, оставляют новые шрамы и расстаются. От другого, старого, Юнги Чимин отвык. Он больше не знает его. Разве Юнги своим возвращением к нему каждый раз хочет показать, что остаётся всё ещё принадлежащим Чимину? А ещё Чимин очень отвык от такого резко тормозящего Юнги. Решает помочь ему, тянется к краям футболки, намереваясь снять её через голову. «Ты можешь с телом хоть что делать», – проносится в его голове. «Это неважно, если душа сгорела». Чимин, услышав рваный вздох где-то сверху от него, думает, что до Юнги дошло. И ожидал чего угодно, но точно не того, что его начнут останавливать. Юнги ломанными движениями опускается перед ним на колени и перехватывает его руки. Придвигается совсем вплотную к Чимину и прижимает их к своим губам. Чимин совсем не узнаёт Юнги. Он забыл его того. — Нет, не нужно этого, не нужно, перестань. Пожалуйста, перестань, – Чимин слышит в его голосе слёзы и не верит. Замерев, Чимин удивлённо наблюдает за действиями Юнги. Как тот нежно держит его руки в своих и целует, целует, целует, прерываясь лишь на тихое «Не говори так больше». Чимин не понимает. Ни себя, ни Юнги, ничего вообще. Вытерпеть такое сложно. Юнги словно опять возвращает их в прошлое, где у них всё было хорошо, они были вместе. Они были друг у друга. Ничего не утаивали друг от друга. Делились радостью, теплом, улыбками. Прогоняли добрую грусть. Не боялись быть детьми друг для друга. Одно дело вспоминать то, что было, другое — повторять всё этой неспокойной ночью. Будто бы возвращаешься обратно с невозможностью исправить, но возможностью себя корить и убивать мыслями. «Мне как-то не очень». Чимину давно уже сильно «не очень». Обвиняет Юнги, но он сам себя разбил, пытаясь собрать. А потом снова и снова. Осколки только теперь мельче и острее. Чимин не выдерживает, не может так больше. Слишком отвык от настоящего Юнги. Ошарашенная психика не хочет поддаваться. Чимин медленно убирает свои руки, а у Юнги взгляд побитой собаки. Иногда бывает больно, иногда не сразу. Сейчас — сразу. Чимину так нетерпеливо хочется сбежать прочь в потоке фонарей. Он с таким усердием пытался всё это время заставить себя хотя бы на сотую долю избавиться от своей привязанности к Юнги, но тот, как всегда, плевать хотел. Делает то, что ему вздумается. Как и сейчас. А Чимин не может противиться, если только с отставанием запоздало, но это уже — ни к чему. Он снова разрешает Юнги. Чимин помнит, как боялся потерять. Вдалбливал себе установку «но теперь мне безразлично». Забывался, сбивался по пути на мысли «Как тебе сейчас без меня там?». Начинал по новой, напоминая себе «Ты любишь насквозь, я уже не в твоих планах». А потом опять лажал со внезапным «А я люблю каждый твой атом». Расстроенный рояль сыграет по душам, если нечего сказать — прощай. Прощай всем его тысяче и одному миллиону способам забыть Мин Юнги. Единственное, что он усвоил — к добру не доводит, если зашли давно слишком далеко. Это задевает очень глубоко. Они не расскажут никому. Они давно не могут друг с другом нежно. И красивым прошлым затянуть не смеют, это бесполезно. Иногда бывает больно, иногда не сразу. Как тебе сейчас без меня там?.. Чимин посмотреть на Юнги не может. Всё ещё болит. Настолько потерялся, что даже не запомнил того момента, когда Юнги положил свою голову на его бёдра и обнял его колени. Чимин на это не говорит ничего, лишь начинает задумчиво перебирать пальцами его волосы. Он не знает, разрешено ли ему так делать, но всё равно не останавливается. Наполовину уже в мыслях не здесь, но окончательно ему уйти не позволяет чувство будто он ночью под дождём и на остановке. И только потом понимает, что колени все его не в дождевых каплях. Это слёзы. И не Чимина. Ещё чуть-чуть и он снова сломается. Пластырь с белым котёнком не выдержит трещины на серой стене комбината эмоций. Он один, а их десятки и сотни. Чимин один и Юнги один. Всё, что у них было, всё, что их связывало и продолжает — десятки и сотни. Дамбу прорвало, вода срывается. — Что мы сделали с собой, Юнги? Он перестаёт проходиться рукой по волосам, когда Юнги переворачивается на спину и устремляет свой снизу вверх взгляд на Чимина. Чимин смотрит в ответ. Глаза у него красные и слегка припухшие. У Юнги такие же. Он не отвечает. Не отводя взгляд, садится напротив Чимина и молчит. Танцы «глаза в глаза» умерли, оставив после себя лишь пепелище. Так у них всё и закончится? Кажется, они снова потеряли счёт времени, смотря вот так просто друг на друга. Чимин зачем-то возвращает руку на голову Юнги и снова принимается перебирать пряди. «Ты знаешь мои тайны, ты знаешь мои раны — ты знаешь меня от и до», – проносится в мыслях его. Чимин знает — между ними пропасть. Между ними грёбанный Гранд Каньон. «Глупость, тупость! Ответь, кто из нас влюблён, а кому напрочь рвёт крышу? А кто за ночь пьёт тыщу капель корвалола?» – отчаянно спрашивает себя, сам не зная зачем. «Я — дурак, идиот, бездарь, но лишь твой я до сих пор». Чимин больше не хочет вспоминать время до. Как становились старше, и чувства до мурашек бежали по спине. Отношения их продолжать дальше уже смысла нет. Мысли все на блок и чувства на замок - вряд ли так сможет. Взгляд под потолок. Между ними бездна, между ними пролив Босфор. Он знает, Юнги — подонок. И из чего соткан, но рядом всё равно. Время неумолимо бежит вперёд, приближая конец их истории. Чимин предчувствует конец всему. Будто он уедет и их не станет вообще по отдельности, будто что-то случится. Может, разобьётся самолёт, может, в аэропорту будет вооружённое нападение, может, автомобильная авария. Он боится. И никому не хочет отдавать его Юнги. «Только ты, только я — навсегда. Просто верь мне», – говорил он, а Чимин верил. И хочет продолжать. Два ненормальных человека как-то встретили друг друга. Сойдя с ума, два сумасшедших полюбили. Теперь один просто сволочь, а другой — сука. Двое больше не могут разойтись. Им бы послушать, как кричат, что вместе зря. Но некого слушать, да и они не вместе. Они под расстрелом посторонних. «Я разлюблю тебя, когда исчезнет слово», – он вспоминает, как Юнги говорил ему это беззвёздными ночами. «Когда сто параллельных пересекутся, знай, даже тогда — никогда-никогда», – водил по контуру лица пальцами и говорил лишь одними губами еле слышно. «Скорее Тихий Океан станет лишь болотом», – обнимал крепко-крепко и говорил, что ничего не может разлучить их. «Когда исчезнет грех, когда умрёт коррида, когда вместо пустынь всех будет Атлантида, и не удержат нашу землю больше три кита. То есть, нескоро, а, точнее, уже никогда», – и целовал так глубоко и так крепко. Чимин выучил Юнги наизусть и знает: тот не признается, что ему по кайфу эти песни, где вместе, где честно и без лести о них. Чимин разлюбит Юнги, когда исчезнет слово. Разлюбит, когда исчезнут города. Во храме не сойдёт огонь, а он разлюбит Юнги походу уже никогда. Раз в пятый система нервная распята. Чимину как-то не очень — душа кровоточит без их «Привет», без их «Пока». Они разорваны в клочья, но его душа всё ещё с ветки на ветку в грудной клетке рвёт и мечет. Жаждет встречи, чтобы за плечи обнять Юнги. В грудной клетке он будет молить в храме на крови. Порой, плохие вещи случаются с хорошими людьми и плохие люди способны на хорошие дела. И если Юнги так ранил его, то что же будет с их Шангри-Ла? Слабая надежда всё ещё тлеет, что когда-нибудь Юнги просто наберёт ему: «Алло, привет, как ты?». «За всё прости, нам не по пути», – сразу же тушит Чимин. Порой, всё вверх ногами. Слова весят тонну, где найти сил, чтобы мысли не травили, как мышьяк? Чимин в который раз убеждается: он проиграл. Если бы не знал Юнги, то опять влюбился. Если он — его рулетка, то снова проиграл. Но они так привыкли ураганами быть — по-новой не начать. Выросли — проходятся по насущному, по всем болевым. По стёклам сжимают чувства пружины. Но так боятся, проклинают тот день, когда вдруг станут чужими. Всё понимают без слов, без эпитетов. Просто станцуют без звуков, без зрителей. И это будет вместо сотен слов друг другу. Два подхода, слов так по двадцать. Ради бога, ну дай остаться! Юнги решается. Произносит еле слышно в губы: «Пожалуйста, давай сейчас останемся. Вот так, на немного ещё. Ты только не прогоняй меня сейчас. Обещаю, больше не приду». Не целует даже, просто прикасается куда-то в уголок губ Чимина. Пальцами невесомо проводит по щекам. А потом и накрывает полностью все губы своими. И, не получив никакого ответа, отстраняется. — Прости, – отводит взгляд, и спустя пару секунд добавляет, — это, наверное, последний раз, если так похоже на тот первый, да? – и выжидающе смотрит. Чимин закрывает рукой лицо, оставляя красные глаза. И ничего не говорит. Его ломает. Ломает сильно, с хрустом, до крошки костей, что впиваются в мягкие ткани. Другого объяснения нет, почему же ему так больно? Боль кричит внутри него, и сто причин забыть его. Свет в ночи и пустота, а он так и останется сидеть у стены. Его ломает, но он снова стерпит. Его соседи очень злятся, когда Юнги здесь. Они либо в этот раз тихо, либо... Они любили, но всё, что любили, — убили. Какие они всё же придурки. Они не умеют любить. Не знают, как правильно жить. Умеют с горя пить, думая о том, что так проще забыть. Ищут искусственный кайф, чтобы посильнее вставило. Плюют на правила — всё по-своему. Привыкли рушить то, что сами построили. По-хорошему сказать бы ему «Уходи», но Чимин молчит, не в силах справиться с новыми нахлынувшими мыслями и чувствами. — Я, пожалуй, лучше пойду, – с оттенком вопроса произносит Юнги, Чимин не реагирует. Юнги уходит, прикрывая за собой дверь. Чимину трудно видеть его спину, когда хочется лицо. И вообще рядом самого. Он пока не готов его потерять. А, может, и никогда не будет готов. Только от одной мысли, что он не его, кидает в сторону. Если их роман — игра, они проиграли.