Берегу

Юнги поднимает взгляд вверх и смотрит в серое низкое небо. Думает, что оно прячет, какие секреты, и почему плачет? Или это он плачет? Раскинувшееся перед ним море воет и бушует, грозясь накатить и поглотить маленькую одинокую фигурку на берегу в такой неспокойный час. Маленькой одинокой фигурке на это плевать, она садится прямо на песок и продолжает неотрывно следить за белыми волнами. Открывает фотоплёнку. И вспоминает, вспоминает, вспоминает. Лето давно ушло из календаря, но не из мыслей Юнги, нет. В мыслях перед ним Чимин босыми ногами бежит по кромке берега с водой. Громко смеётся, руками машет и зовёт к себе, и Юнги идёт ему навстречу. Слишком ярко и невозможно. Юнги не верит в Бога, но говорит с ним. Просит глупость — побыть с ним рядом, хоть на минуту. Но ты же не верил, поэтому у тебя ничего не будет. И сейчас совсем не о Боге. Ты не верил в «них» до конца, до бесконечности. «Ты всегда будешь светом, а я — твоей тенью», – Юнги остаётся верен своим словам, даже когда получил по лицу от Чимина. Чимин хотел сделать физически больно, не догадываясь, что словами ранил больнее — оказалось смертельно. Юнги умирает, но теперь не от любви, а от безысходности и невозможности вернуть хоть что-то. Но что у вас есть? Погода смазывает небо и море в один серый фон, смотреть на эту демо-версию «летнего счастья» становится невыносимо. Взгляд цепляется за острые камни, что-то в груди сильно поцарапалось, неимоверно болит и успокаиваться не хочет. Вспоминает, как Чимин в шутку предложил запечатлеть тот июль, пятого числа, написав на камне их имена. Юнги тогда долго смеялся над ним: «Как и чем ты это собрался делать?». А сейчас сожалеет, что не поддался уговорам Чимина нацарапать «Ч+Ю». Наверное, это и к лучшему — вряд ли они по-настоящему когда-либо теперь вернутся друг к другу. Напиться на пару, а потом переспать, совершая непоправимое — не в счёт. Счастье было так близко, и они это знают. Юнги винит себя за всё, ведь мы ценим, когда теряем. А они потеряли многое. Потеряли друг друга, продолжая пересекаться случайно пару раз в неделю, превратившись в просто знакомых, у которых есть общие друзья. Юнги привыкает быть просто друзьями. Просто при встрече перебрасываться привет-как дела, заводить какой-никакой разговор, если приходится и делать вид, что ничего никогда не было. Не смотреть в глаза, потому что там можно найти то, чего больше не случится. Не удалять номер телефона из контактов. А Чимин всё холоднее и холоднее с каждым днём. Всё хорошо, Юнги сам к этому пришёл. Они отталкивают, избегают, бросаются колючими словами. Обещают себе следующим утром уже, наконец, забыть друг друга, но редкими ночами снова тонут, терзая губы губами и полосуя спину ногтями, и не позволяют себе отпустить его к кому-то другому. Время бежит неумолимо, а они всё ещё не хотят делиться, хотя, казалось, выросли из шестнадцати и девятнадцати лет. Разбивают себя вечером похлеще моря о скалы, вспоминая май и розовые закаты. И никогда не признаются, что продолжают тайно приезжать посреди ночи к уже чужому дому, смотреть на чужие окна и подолгу стоять и искать глазами чужой силуэт, не решаясь позвонить и зайти на чай как просто старые друзья. Потому что для чая рано, а для них — поздно. Они по рукам связаны, ведь так похожи, и хотят друг от друга одного и того же. Минута молчания после слов, что не любит. Юнги свободен дышать, но оказалось, дышать глубоко без него ему не нужно. «Знаешь, я понял одну вещь. Я никогда не любил тебя», – Юнги знает, что Чимин умеет врать слишком правдоподобно, но что поделать с его голосом, выжигающим грудь этими словами, он не знает. А врёт он так отменно, потому что были лучшие учителя. Чимин научил Юнги любить, а сам перенял у него много плохого. Например, закрываться и убивать свои чувства. Ну и лгать ещё. Порой Юнги просто хочется спрятаться и сказать: «Не знаю, кто за нас всё решил». Спрятаться, как в детстве, под одеяло, накрывшись с головой, от воображаемых монстров. Но монстров нет, как и нет того, кто за них что-то решил. Юнги сам всё начал рушить, а Чимин добил. «Прости за то, что счастья лишил». Остаётся только беречь друг друга внутри своей разбитой души. Они с самого начала знали, что у них нет будущего, но упрямо продолжали, смотря прямо глаза в глаза, подпевать «Ты и я до бесконечности». Юнги думает, что скоро начнётся дождь, когда ощущает влагу на щеках. А потом понимает, что это не дождь. Чимин часто не мог заснуть из-за перегруженного дня. Переход в старшую школу, нотации учителей о важности хорошей сдачи экзаменов, неумолимо утекающее время, приближающее выпуск из школы, тяжёлые тренировки и занятия танцами. От Юнги не укрывается и его более задумчивый и потерянный взгляд. И то, что стал реже улыбаться, поддаваясь своим гнетущим мыслям, которых не озвучивал. А Юнги не мог заснуть из-за Чимина. Одной такой бессонной ночью он притягивает Чимина к себе и обнимает, а тот укладывается головой ему на грудь и вздыхает. — Что потом будет? – шёпотом спрашивает Чимин. Юнги хотел бы притвориться, что не понимает, о чём тот говорит. Хотел бы сказать, чтоб Чимин не накручивал себя и не выдумывал невесть что. Не хочется кричать, что друг друга забудут. Не хочется говорить, что они разные люди. Но тогда, ночью, он ничего не сказал промолчал, лишь сильнее прижался губами ко лбу. И обнимал сильнее, чем когда-либо. Словно боялся, если отпустит, то тот никогда больше не вернётся. В этой тишине исчезает суть. «Это ты молчишь или я кричу?» Его мысли рассыпаются как песок. Как бы они сейчас не срывались друг на друга, какими бы злыми словами не кидались и как бы не делали хуже друг другу, Юнги никогда больше и ни с кем не сможет быть счастливым, каким был с Чимином. Эту истину он понял очень поздно. Его любовь возвращала в детство, дарила всё, чего не хватало. Чимин подавал руки, залечивал раны. Чтобы потом оставить новые, свои. Но Юнги всё равно каждый миг их встреч будет беречь в памяти, как награду. Потому что как поверить в любви конец, когда она вечно в них? «Прости меня». А сейчас Чимин наверняка напивается с Тэхёном. Один страдает от неразделённой любви, а другой — от разбитой. «Прости меня, прости меня, слышишь?». Юнги рвано дышит и кусает губы в кровь. И очень надеется, что это от пробирающего до костей холодного ветра. «Прости меня, моя любовь». Юнги сделал всё, что нельзя. Кажется, его никогда не оставит тот обиженный и потерянный взгляд из-под капюшона. Нет ничего смелее этих тёмных глаз в него. «Ты меня не простишь, и я не прощу». Юнги сквозь толщу воды, тихо ко дну, в пустоту, в тишину. А так хочется, чтобы Чимин снова заставил притвориться на миг его. Юнги навсегда его, даже если больше не нужен. Отдать себя всего ночью, чтобы ничего не чувствовать утром. Эгоист. Он провалится сквозь землю, если у Чимина вдруг появится друг. Не важны больше детали, сотканные одной линией судьбы. Границы чётко обозначены. Только вот кто первым сорвётся? Достаточно внешней травли, чтобы ещё вместе что-то делить. А потом снова будут терять себя друг в друге, позабыв, что всё имеет конец. Они давно не дети, понимают, что их тепло осталось где-то в мае. Но то, зачем они гонятся, то, что не могут позабыть и оставить в том прошлом, ищут сейчас там, где всё разрушено. Остаётся ждать, когда добавишь фото. Вот и началась эта новая жизнь. Они больше так не смогут никого полюбить. Сегодня ночью Юнги не сдержался. Возможно, из-за того, что Чимину снесло крышу в клубе, возможно, из-за того безысходного тона Чонгука и потерянного взгляда Тэхёна. Возможно, из-за того, что Чимин впервые не стал прятать всё то, что его убивало изнутри. Возможно, из-за того, что впервые увидел его слёзы. Но уж точно не из-за «у него есть другой, отвали уже, Юнги». Срывается далеко за полночь, приезжает, даже не задумавшись, может Чимин уже лёг спать. Проскальзывает в подъезд вслед за каким-то жильцом. Бегом поднимается на четвёртый этаж. Стоит перед дверью и не решается нажать на звонок. Потому что в голове давно пусто. Потому что ему сказали: «У него есть другой, отвали уже, Юнги». Позвонить кажется таким оглушающе-неправильным. Потому что даже простой дверной звонок окажется предателем и громко и равнодушно оповестит о мудаке-госте. Юнги стучит тремя пальцами в железную дверь, сердце в такт повторяет. Чимин открывает почти сразу. Тот в той же чёрной футболке, на ногах ботинки — Юнги уверен, как приехал домой и переступил порог, так и остался сидеть под дверью. Выше глаз поднять пока не может, но Юнги просит ещё минуту и сделает это. Смотреть отчего-то страшно. Пересилить себя не успевает. Чимин быстро отходит от двери, проходит пару шагов, а потом садится на пол, согнув ногу в колене. И устремляется немигающим взглядом в стену перед собой. Юнги от такого вида Чимина конкретно плохо. Хочется что-нибудь сделать, что-нибудь — неважно что и как — чтобы Чимин не был таким разбитым. Юнги не знает, что. Он снимает вансы и подходит к Чимину, не смея опуститься рядом. Найти, что сказать, тоже не может. Зато, кажется, может Чимин. — Так и будешь стоять? Давай уже, бери, за чем приехал. Делай, что хочешь, – голос у него абсолютно пустой. Юнги не понимает, что имеет ввиду Чимин. А когда тот со всё еще безучастным взглядом тянется к краям футболки, намереваясь снять её через голову, из Юнги вышибает весь воздух. Не этого он хотел. От этих действий Чимина он вмиг приходит в себя, быстро опускается перед ним на колени и перехватывает чужие руки. Придвигается совсем вплотную к нему и прижимает его руки к своему лицу. — Нет, не нужно этого, не нужно, перестань. Пожалуйста, перестань, – из-за подступающих к горлу слёз говорить трудно, но Юнги справляется. Замерев, Чимин удивлённо наблюдает за действиями Юнги. Как нежно держит его руки в своих и целует, целует, целует, прерываясь лишь на тихое «Не говори так больше». Вытерпеть такое сложно. Чимин не выдерживает и медленно убирает свои руки. У Юнги взгляд побитой собаки. Юнги не знает, разрешено ли ему так делать, но всё равно кладёт голову на бёдра Чимина и обнимает его колени. Чимин на это не говорит ничего, лишь начинает задумчиво перебирать пальцами его волосы. Когда он не видит, Юнги может дать себе слабину и перестать притворяться, что ему нормально. Ему давно не нормально. Ему хочется плакать, как ребёнок. Чтобы взахлёб и навзрыд. Юнги ни о чём не думает, но всё равно куда-то в мыслях проваливается. Он не задумывается над тем, как долго они так сидят на полу, прислонившись к стене, пока бесцветный голос Чимина не вырывает его из прострации. — Что мы сделали с собой, Юнги? Он перестаёт проходиться рукой по волосам, когда Юнги переворачивается на спину и устремляет свой снизу вверх взгляд на Чимина. Чимин смотрит в ответ. Глаза у него красные и слегка припухшие. У Юнги такие же. Юнги не отвечает. Не отводя взгляд, садится напротив Чимина и молчит. Танцы «глаза в глаза» умерли, оставив после себя лишь пепелище. Так и у них всё закончится? Кажется, они снова потеряли счёт времени, смотря вот так просто друг на друга. Чимин зачем-то возвращает руку на голову Юнги и снова принимается перебирать пряди. И Юнги решается. Произносит еле слышно в губы: «Пожалуйста, давай сейчас останемся. Вот так, на немного ещё. Ты только не прогоняй меня сейчас. Обещаю, больше не приду». Не целует даже, просто прикасается куда-то в уголок губ Чимина. Пальцами невесомо проводит по щекам. А потом и накрывает полностью все губы своими. И, не получив никакого ответа, отстраняется. — Прости, – отводит взгляд, и пустя пару секунд добавляет, — это, наверное, последний раз, если так похоже на тот первый, да? – и выжидающе смотрит. Чимин закрывает рукой лицо, оставляя красные глаза. И ничего не говорит. Юнги мысленно считывает: «Уходи». — Я, пожалуй, лучше пойду, – с оттенком вопроса произносит Юнги, Чимин не реагирует. Выходит, прикрывая за собой дверь, и ничего за ней не слышит. — Мы проиграли. Юнги стоит у двери ещё с минуту, а потом срывается и выбегает из дома. Уже в машине вспоминает, что на заднем сидении всё ещё лежит куртка Чимина. Возвращать он её не будет. На часах пять утра, а он едет на пляж. Учесть ошибки прошлого так несложно. Он верит в невозможное. Когда-нибудь они не будут притворяться сильными. Когда-нибудь они перестанут ссориться. Когда-нибудь они положат конец всему этому.