Берегу

Когда глядишь на город из окон, он кажется таким далёким. Юнги облокачивается на балкон и смотрит с высоты четвёртого этажа на заходящее солнце, которое уж слишком не по-настоящему окрашивает соседние дома и детскую площадку в яркий розовый – а может, бордовый? – цвет. Почему-то вспоминается Чимин с его розовой худи. Он наверняка бы отлично вписался бы в эту атмосферу веселящихся детей и подростков на площадке. Соревновался бы с другими парнями, гоняя мяч по заасфальтированному куску, окружённому сеткой. Что-то смешно и громко кричал бы, бешено быстро двигался бы, не сидел на месте, постоянно где-то бегал. Наверняка включил бы какой-нибудь трек, который идеально подходил под вечер, и абсолютно всем зашел, ну, потому, что у Чимина есть эта уникальная способность находить интересную музыку. И обязательно бы споткнулся или упал из-за своей гиперактивности, и смеялся со всеми ярко-ярко. А щедрое солнце не скупилось бы освещать своими широкими лучами коричневый кирпич стен домов, молодые зеленые деревья и разноцветные части детских качелей, турников и песочниц. Проходя мимо, подключился бы к чьей-нибудь игре в догонялки. Не забыл бы, как всегда он делает, затянуть шнурки на капюшоне так, что не видно лица, и кого-нибудь рассмешить этим видом, очень-очень громко и фальшиво подпевая играющей песне. Подружился бы с каким-нибудь ребёнком или сразу с несколькими, потому что детям он нравится с первого взгляда, потому что всегда покупает кому-то мороженое из ларька поблизости. Потому что ему только шестнадцать и он всё ещё сам ребёнок. Потому что он самый весёлый и классный парень, который зашел в гости к своему не очень весёлому другу. Юнги не нужно ничего придумывать или додумывать к имеющемуся, увиденное тем вечером навсегда слишком чётко запомнилось и отпечаталось в памяти. Он помнит, как тогда мимолётно в переписке сказал Чимину зайти и забрать как-нибудь его же светло-коричневую дублёнку, в которую сам укутал Юнги, такого быстро замёрзнувшего из-за своей слишком лёгкой и не по погоде быстро смененной ветровке. И скинул адрес в сообщении, надеясь, что это «как-нибудь» наступит не скоро. Не потому что не ждёт в гости, а потому, что совсем немножечко не хочет её возвращать и расставаться с тем теплом, что она тогда дарила. Только Чимин этого не знал, а его «тогда скоро буду, я тут недалеко» – Юнги отнекивается – расстроило сильно. А потом ещё час с лишним наблюдал с балкона, как Чимин, кажется, забыл свою цель визита, затеряв себя среди новых знакомых. И Юнги даже не обиделся, совсем нет, что вы, он же взрослый и самостоятельный человек. Только вот от взрослого и самостоятельного человека у него разрастающаяся внутри пустота и слабая зависть — он-то не может больше просто так пойти и играть на площадку, когда клюнуло в темечко и захотелось с чего-то. Ну, как-то не то же, думает, вырос уже с того возраста, чтобы скакать по краю цветного бордюра, норовя свалиться белыми конверсами в песок. А Чимин не заботится о своих белых суперстарах, сбивает их, ударяясь о дерево скамьи, царапает их об асфальт, топит в луже, которую не заметил, убегая и смеясь от какой-то маленькой девочки со смешными хвостиками на голове. Юнги девятнадцать, а что-то детское глубоко внутри просит выпустить его и пойти гулять. Юнги игнорирует, но заставить себя отвернуться и не смотреть не может. Ему грустно не потому, что Чимин сейчас о нём и не вспоминает, разговаривая с новыми знакомыми. Юнги грустно от того, что Чимин пробудил в нём что-то, чего он пока понять не может. Осознаёт, что это есть, но сказать не может. Юнги закрывает глаза и пытается прогнать эти мысли. Всё так же, с закрытыми глазами, поворачивает голову вправо, а потом уже их открывает, чтобы посмотреть новую «картину» жизни людей, что вышли этим вечером из дома. И натыкается сразу на пятилетнего мальчика, что убегает от мамы в сторону папы, а тот ловит его и обхватывает руками, обнимая и целуя. А вот это уже колет в грудь больно. Юнги не выдерживает, разворачивается и уходит. Потому что такого у него никогда не было. Что хочется, он себе больше не позволит признаться. Не было, значит, и никогда не будет. И смотреть на счастливые семьи он тоже больше не будет. Обещание сдержать не получается. Спустя два дня его снова как магнитом вытягивает на балкон и он сидит там до тех пор, пока солнце совсем не скроется из виду, и вечер перестанет быть в тёплых цветах, а приобретёт законные сначала жёлто-оранжевый, а позже и синие, цвета, в конце совсем прячась в черноте ночи. Как бы ни противился, как бы не боролся, как бы не отнекивался, всё равно в конце обнаруживает себя каждым вечером сидящим на холодном полу и наблюдающим за людьми. Это входит в плохую привычку. Даже, когда, возвращаясь со смены совсем без сил или из студии, он находит минуту, чтобы посмотреть в окно, как там дела у всех. И говорит, не примерять на себя роли тех детей. Балкон становится его излюбленным местом, но только если солнце светит. Кто бы там что не говорил, Юнги нравится солнечная погода и совсем не нравится пасмурная. В такие моменты легко думать. А думает Юнги в последнее время слишком много и о многом. О том, что хозяин, у которого он снимает однокомнатную квартиру, поднял плату и, наверное, нужно искать еще какую-то подработку или вообще новое место работы. О том, что хочется свою машину, можно, конечно, на первое время и не новую, и нужно начать понемногу копить деньги. О том, что не за горами выпускные экзамены, а он даже не определился, куда хочет поступать. О том, что не может придумать и строчки нормальной для текста песни. Но это всё не идёт и в сравнение с количеством мыслей, в которых поселился Чимин. Юнги думает, что такой яркий Чимин когда-нибудь его убьёт током. Скоро будет почти год, как они знакомы. Всё это время Юнги думает, что он как-то ненормально сильно привязывается к парню и не хочет его с кем-то делить. Потому что Чимин удивительный. Он всегда поднимает настроение, даже если ничего и не делает для этого. Расскажет какую-нибудь смешную историю, произошедшую недавно с ним или его друзьями, и при этом так заразительно будет смеяться, что, ну, просто невозможно сдержаться и не засмеяться самому. Заставит сойти с ума со своей любовью слушать одну и ту же песню несколько дней подряд, если не недель. Будет дурачиться и подкатывать, говоря: «Что тебе купить в столовке?». Будет бесконечно долго делать кучу кадров на телефон, снимать видео в Снэпчат и ещё куда-нибудь, это точно. Обязательно останется с ночёвкой дома у Юнги, аргументируя это тем, что уже поздно и лень идти, а утром проспит первые уроки. Нагло натянет на себя твою любимую чёрную толстовку, а потом ещё и уйдёт в ней; повезёт, если вспомнит и вернёт как-нибудь через месяц-два. Незаметно возьмёт телефон Юнги и заполнит своими селфи всю галерею. А ещё может выложить на серьёзный аккаунт фото серьёзного Юнги, где тот и не такой уж серьёзный, а в обработке с цветочками и сердечками, портя весь стиль в Инстаграме; и будет не очень круто, если Юнги опять поймёт это спустя несколько дней, ведь нечасто заходит туда. А ещё он плевать хотел на то, что Юнги строит из себя постоянно ледышку. Чимин будет обнимать его крепко-крепко столько, сколько захочет, и когда захочет. И Юнги задаётся вопросом, зачем он вообще сопротивлялся поначалу. Однажды Юнги помогал с уравнениями, а Чимин от такой доброты не сдержался и ляпнул, растягивая слова и в умилении прикладывая ладони к щекам Юнги: «Ты ж моя крошка». А потом заржал, добавляя: «От печенюшки». Юнги подумал, если бы было можно, он обязательно влюбился бы навсегда, не осознавая, что уже давно. Чимин учит его быть человеком. Или как объяснить то, что Юнги всё ещё удивляется тому, как можно так взять и просто обнимать друг друга, как кто-то может так легко разрешить положить голову к себе на колени, ещё и при этом будет мягко проводить рукой по твоим волосам. Юнги слишком отвык от всего этого, думал, так вообще обойдётся в его взрослой и самостоятельной жизни. С появлением Чимина в его жизни он больше не знает, как быть без всех этих вещей, что позволяют почувствовать себя кому-то нужным. Тэхён обижается и говорит, что вообще-то они с Чимином бест френдс форева, а не Юнги с Чимином. Юнги смеётся с такого Тэхёна, а где-то там глубоко снова изводит себя думами и переносится мысленно на балкон. Намджун его лучший друг. Вроде бы. Они же с детства знакомы, вместе учатся в одном классе, часто рядом сидят. А ещё пропадают на пару в маленькой школьной студии, колдуя над аппаратурой, создавая, как говорит Намджун, будущий шедевр, мегахит и просто красивый трек. С Намджуном весело, он всегда даст совет и поможет с чем угодно, объяснит, где ты неправ. Поможет с домашкой, хотя сам почти никогда её не делает, но Юнги отгоняет эту характеристику, говоря, что домашка — не главное, но всё равно считает Намджуна гением. А ещё с ним классно зависать дома и рубиться в приставку, классно соревноваться, кто съест больше пиццы или выпьет больше. У Намджуна дома чувствуется уют и тепло, его мама по выходным печёт просто обалденный пирог, а отец при всей своей серьёзности обязательно стравит какую-нибудь байку с работы, отчего ещё будешь очень долго смеяться, вспоминая. Но Юнги с Намджуном всё равно остаётся самим собой, остаётся притворно взрослым. Он никогда не заставит Юнги почувствовать себя младше своих лет. Никогда не повалит на пол как Чимин, одетый в костюм собаки, крича «Обнимашки!», а вместо этого без остановки щекоча, отчего Юнги тогда даже не смог и слова произнести от смеха. И уж точно Намджун не будет таскать «рэперские шмотки» Юнги потому, что своих таких полный шкаф. А Чимин будет. Будет и шмотки таскать, и с бейсболок снимать кольца и цеплять на их место маленькие игрушки из Киндера, будет постепенно разбавлять арсенал тёмной одежды яркими и немыслимыми цветами. Будет возмущаться, что даже широкие футболки Юнги ему или впритык или не идут. Будет неизменно «забывать» свои вещи в доме у Юнги, а Юнги ни за что не признается, что втайне их носит. Намджун никогда не завалится к Юнги с кучей косметических тканевых масок, не будет орать на весь дом ещё в подъезде, зля соседей: «Сегодня у нас бьюти-день, Юнги, не вздумай убегать». И уж точно Намджун не сопрёт ключ от домофона. Может быть, Намджун может позволить себе ткнуть пальцем в смешной рисунок эмбиона в учебнике по биологии, сказав: «Это ты», но точно не сможет пририсовать байкеру корону и контур платья принцессы на каком-то буклете, а потом прислать фотографию рисунка в сообщении, как это сделал однажды Чимин. Правда, потом было ещё штук десять голосовых, где он без устали смеётся со своей же шутки, но Юнги умолчит об этом. Намджун может позвать гулять по ночному городу, но только заранее спросив об этом у Юнги. А Чимин будет звонить посреди ночи, будить и заставлять поднимать свою «тощую задницу». А ещё он может и не звонить, а просто орать под окнами: «Мин Юнги, вываливайся», и Юнги, сидя на полу у стены, тогда точно не успокоится и не перестанет смеяться, пока не забудет совсем, что такое злиться. Но часто затеи Чимина с ночными прогулками накрываются, потому что он сначала долго уговаривает Юнги, потом ждёт, когда тот оденется. И вот, Юнги почти готов, а Чимин уже сладко спит в его кровати. Юнги всё ещё пыхтит, как злая собака, но ему быстро это надоедает, когда приходит мысль, что «страшная месть» может вполне себе подождать до утра, а сон не может. Он не признается, но ему безумно нравится ощущать сквозь сон, как Чимин его обнимает со спины. А Чимину не нравится, что оборзевший Юнги за ночь успевает закинуть все конечности на него, а под утро так вообще полностью на него лечь. Юнги может написать в общем чате класса про Намджуна «Отдам друга в нехорошие руки». Про Чимина он так никогда и нигде писать не будет. Потому что ни в чьи руки, кроме своих, его отдавать не будет. Юнги хочет надеяться, что это, хоть немного, но взаимно, и он не просто один из множества весёлых знакомых для Чимина. Юнги перестаёт изучать своё отношение к Чимину вдоль и поперёк, когда задыхается от воспоминаний совместного прослушивания музыки. Это их любимое — лежать на кровати, может быть, даже с закрытыми глазами, не включать свет и чтобы в наушниках на двоих на всю громкость, вместе подпевать на любимых строчках и припевах, поднимать вверх руки, но не соприкасаясь друг с другом, потому что нельзя, потому что это уже слишком, а они ещё не... Разум говорит Юнги, пора прекращать то, к чему всё это приведёт в конце его. Разум Юнги не слушает. Юнги слушает Чимина. Впервые услышав, как Чимин вполголоса поёт, Юнги сказал, что это очень красиво. Намного позже он услышал по-настоящему во весь голос его пение и захотел умереть. Потому что это уже не просто «красиво». Это убийственно, это незаконно и ещё много синонимов в голове Юнги, над которыми он даже не стал задумываться, чётко обозначив для себя, что они есть и всё. А потом он узнал, что Чимин ещё и танцует. И сразу отказался от идеи как-нибудь завернуть в противоположное от студии крыло школы, где был зал, и посмотреть репетицию. Он уверен, что не выдержит этого представления, как и уверен в том, что Чимин абсолютно всё делает идеально. Возносить его в ряды богов он не хочет, он хочет, чтобы тот оставался другом. Возможно. Избегать получалось идеально. А вот Чимин игнорировать увлечение Юнги не подписывался. Он частенько наведывается в студию, не забывая при этом накупить пакеты разнообразной еды, задобрив тем самым Юнги и Намджуна, тихо сидит на диване и слушает с серьёзным лицом. Ему нравится даже такое нечитаемое выражение лица, это позволяет думать, что он не поверхностно, но хоть немного задумывается. Ему вообще нравится лицо Чимина. Но это тоже входит в тот запрещённый список, о чём он будет молчать и никому не говорить, наверное, даже себе. А ещё Юнги просто раздувается от того, как хвалит их творчество Чимин и как восхищается он ими, Юнги и Намджуном. Не спать по ночам так же круто, как и спать ночью. Юнги усмехается и даёт сам себе мысленный подзатыльник. А всё потому, что они чаще говорят ни о чём всю ночь напролёт, когда Чимин остаётся. И они ночью так не похожи на тех себя днём. Им это нравится. Голоса тише, мысли собраннее, движения спокойнее. Да и просто так лежать, соприкасаясь головами, смотреть в потолок, нести какую-нибудь чушь либо слушать, как рассекают ночь звуки байков — всё это нравится. Одной такой ночью Юнги совершает страшную ошибку. По его меркам. Которая обязательно одна из тех составляющих фразы «назад пути нет». Он говорит шёпотом: «Ты мой ангел во плоти, кстати, и мне этого вполне хватит», а в ответ ему лишь звенящая тишина. Почему? Так ведь не должно быть. Чимин должен был посмеяться с их импровизированной игры, где они описывали иногда друг друга вырванными строчками из песен или фильмов. Должен был сказать, как клёво Юнги придумал, какой он молодец. Чимин не должен так долго молчать, бездумно уставившись в окно, а потом севшим голосом говорить: «Я спать», отвернувшись к стене. Заснуть Юнги тогда так и не смог, думая, что же он натворил. И он не знает, что Чимин — тоже. Они продолжают вести себя так же, как и раньше, делая вид, что ничего такого не произошло. Вот только отделаться от глупой мысли, что всё равно уже что-то не так, у Юнги не получается. Вернуться обратно в детство у тебя тоже никогда не получится. Чимин всё так же продолжает приходить, шутить и даже оставаться ночевать. Но от Юнги не укрывается тот его взгляд, когда думает, что никто не видит. Задумчивость, замешательство, нерешительность. «Зачем, – думает Юнги, – что-то усложнять, когда можно не делать ничего вообще». Насколько бы Юнги не был старше Чимина, он с каждым разом убеждается, что Чимин взрослее его не по годам. И заметил его заботу о нём только, когда она пропала. Поначалу Юнги трудно было осознать, что кто-то интересуется его настроением, здоровьем, успехами в учёбе, хорошо ли он пообедал, да вообще, как у него дела. Потом было трудно принять, что это всё правда, и есть тот, кому он небезразличен. Иногда Чимин при встрече обнимал его и незаметно проходился руками по бокам, возмущался, как Юнги похудел, и говорил, что бы он, и не пытался спрятаться от него, Чимина, за толщиной толстовки. Может быть, Чимин преувеличивал, а, может быть, и правда сказывалось то, что иногда Юнги тупо забывал поесть, либо слишком уставал из-за смены что-либо себе готовить. Так или иначе, он не придавал никакого значения словам Чимина, но неизменно находил у себя в рюкзаке шоколадки в цветных упаковках, а иногда даже в карманах курток или джинс. Возмущению Чимина не было предела, когда он видел, что на завтрак у них сегодня вчерашняя, а может быть, и позавчерашняя лапша. И тогда, вместо желанного дневного сеанса в кино, выменянного на школьные уроки, он тащил Юнги в супермаркет рядом с домом, загружал тележку чуть ли не доверху, потратив на это более часа, оплачивал, и они вместе несли забитые пакеты домой. А потом Юнги ещё с час пытался что-нибудь утащить перекусить, пока Чимин колдовал над плитой, правда, не так умело, как хотелось бы, но вполне приемлемо. Юнги и не возмущается. Он вообще, кроме как идеально вскипятить чайник и приготовить бутерброды, сделать почти ничего не может. Ну, есть ещё лапша, но и она быстро надоедает. Думает, когда-нибудь научится, а пока пойдёт и то, что есть. А потом пропадает и сам Чимин. Нет, в смысле, он всё так же есть, ходит на учёбу, посещает свои репетиции, появляется на детских площадках, болтает с другими людьми. Пропадает он для Юнги. Реже пишет сообщения, ещё реже — голосовые. Не так часто пересекаются они в школе, не заходит в студию, не приходит домой к Юнги. И тогда Юнги сам приходит к нему. Поздно, конечно, но как только закончилась его смена, он сразу сюда. Набирает номер квартиры и жмёт кнопку с буквой на домофоне. Он не знает точно, дома ли Чимин, но что-то ему подсказывает, что никуда он не ушёл. И оказывается прав, когда спустя пару гудков слышит приглушённое: «Кто?». — Это... это я. Домофон протяжно звенит, Юнги тянет на себя дверь за ручку и проскальзывает в подъезд. А теперь тянет время, поднимаясь на четвёртый этаж по ступеням и придумывая поводы их схожести. Вот, например, первый уже есть: они оба живут на четвёртом этаже. В принципе, размышления его на этом и заканчиваются. Потому что Чимин стоит, скрестив руки на груди, у открытой двери, облокачиваясь о стену. В глазах вопрос, но не озвучивает его, потому что знает ответ: с работы так поздно. Осматривает с головы до ног, потом снова возвращается к лицу и устало спрашивает: — Не замёрз? – как будто сам не стоит на холодной площадке в шортах и рубашке с коротким рукавом. Юнги не отвечает, а сразу проходит внутрь. Чимин закрывает за ним дверь. — Я в душ, – ничего лучше Юнги не придумывает и сбегает. На самом деле, да, замёрз. Ни длинная футболка, ни толстовка не спасли. Горячая вода, кажется, тоже не помогает. Уже заученным движением снимает с крючка чистое огромное полотенце, обматывает вокруг бёдер и идёт к шкафу за вещами. Чимина, конечно же, хотя, может, найдёт и свои, но как-то без разницы теперь. Забытая на время усталость накатывает с новой силой и сбивает с ног, сметая на пути все мысли, кроме одной — просто лечь и проспать несколько тысяч лет. По-хозяйски медленно доходит до спальни. Чимин сидит в темноте полу с ноутбуком, прислонившись спиной к краю кровати, и усердно стучит по клавишам. Юнги плюхается животом на кровать, переворачиваться уже сил нет. — Сильно устал? – Юнги хотел бы спросить, как тот всё угадывает, но сил шевелить языком как не было, так и нет. — Д-да, – еле слышно произносит – Юнги не знает – наверное, спустя минут пятнадцать-двадцать, всё так же уткнувшись носом в подушку. — О, а я думал, уже уснул, – удивляется Чимин, а потом говорит ещё тише, — давай, двигайся, мне тоже завтра рано вставать, – и, не дождавшись никаких действий со стороны Юнги, забирается на кровать и двигает его сам. Выглядит Юнги худым, но весит — немало. Чимин как-то привык. После того, как однажды нёс на плече его пьяного до кровати, больше не удивляется. Как и сейчас, когда переворачивает его на спину и толкает с середины кровати на правый край, и видит взгляд чёрных глаз, устремленных на него. А в глазах у Юнги маленькие копии огоньков с улицы от фонарей, что просачиваются даже через шторы. И не до конца высохшие и торчащие в разные стороны волосы. Чимин не противится желанию привести их в порядок и начинает рукой приглаживать. Юнги убирает вечно лезущую в глаза чёлку набок, чаще — пряча под кепкой, козырьком назад. А Чимин вот наоборот выводит её на лоб, прочёсывая пальцами на манер расчёски. И даже не задумывается, как выглядит это со стороны. Они уже давно не... А Юнги в ответ ему улыбается так ярко и счастливо, что и не скажешь, что буквально полчаса назад этот человек еле передвигал ногами от усталости. — Ты такой красивый, когда не в своих рэперских шмотках, – ещё тише, вообще еле различимо выдыхает Чимин, склонясь над головой Юнги и опираясь на свой локоть. — Такой милый ребёнок, – Юнги на это молчит, но продолжает улыбаться, а Чимин не может отвести глаз. Только вот в ответ у него не получается улыбаться. — Ладно, спи, я на диван пойду, – сдаётся Чимин и уходит, забирая с собой тепло с левого края. Хочется возразить, сказать «вернись», сделать хоть что-нибудь, чтобы не уходил, но Юнги так и лежит, не двигаясь и не предпринимая каких-либо попыток. Потому что у него нет на это разрешения. Они ведь не... Юнги долго ворочается с боку на бок, но сон так и не приходит, а усталость всё давит и давит. Заснуть получается за час до будильника на 7:00 AM. Там, во сне, у Юнги раскалывается голова, но тёплая тонкая мамина рука гладит по волосам, а голос откуда-то сбоку говорит, что всё хорошо и не нужно плакать. А как не плакать, если ты ребёнок, вокруг тебя всё какое-то странно белое, а голос принадлежит не маме, и вообще он Юнги не знаком. А потом Юнги вспоминает, что он ведь не ребёнок, а мамы давно нет, а голос уже вроде как смутно знаком. Подняться по будильнику не получается вовсе. Его кто-то легонько тормошит за плечо, но Юнги ещё долго не может проснуться и включить мозг. Этим «кто-то» оказывается Чимин. Ну, да, конечно, Юнги. Кто ещё, кроме него, ведь это его как бы квартира? «Отлично» за сообразительность для раскалывающейся головы. — Тебе кошмар снился? – участливо спрашивает Чимин. Он всё ещё в пижаме, а, значит, сейчас раннее утро, догадывается Юнги. — Нет, – на автомате врёт Юнги. — Ты, кажется, плакал, – и, наткнувшись на сонный, но уже осуждающий взгляд, поспешно переводит тему. — На учёбу идёшь? — Иду, кажется, – спать, может быть и хочется, но видеть хоть какие-нибудь сны в ближайшее время — не очень. Чимин, наверное, тоже удивлён. Утро солнечное, завтрак у Чимина вкусный, погода на удивление тёплая, уроков мало, а ещё выходной на работе. А ещё солнце. Юнги просто непозволительно плохо отзываться об этом дне.

Кому: Мелкий Пошли сегодня вечером куда-нибудь? 1:56 PM Доставлено ✓✓

От кого: Мелкий Если только подождёшь. У меня завал с матаном. 2:36 PM

Юнги нравится смотреть на город из окон. А ещё на Чимина. На Чимина, наверное, больше всего на свете. Но только об этом никому. Юнги сидит наоборот на стуле, обхватив спинку двумя руками, и опасно балансирует взад-вперёд. Делает вид, что разглядывает запутавшееся в верхушках многоэтажек солнце, а совсем не Чимина, чьи волосы сейчас окрашены закатом в огненный оранжевый цвет. Он любит смотреть, как тот сидит над домашкой, как пытается разобрать куриный почерк в конспекте по математике. Как слушает одновременно из одного наушника в ухе какую-нибудь слащавую песню о любви, мешает припев с еле читаемым текстом по нелюбимому предмету. Как смешно морщится и тихо матерится от невозможно сложных и мелких букв в чужой тетради — вот зачем придумывать такой заковыристый почерк? Как громко захлопывает книгу и орёт «А-а-а», а потом кладёт голову на стол и притворяется, что плачет. Юнги думает, что это невозможно прелестно и мило. А потом сам же удивляется своим таким мыслям и немножечко пугается, находя это, как минимум, странным и нехарактерным для него. Но потом вспоминает, что это давно вошло в одну из его привычек, о которых он предпочитает молчать, и успокаивается. — Хватит смеяться, – в Юнги прилетает подушка и сбивает его со стула. А потом прилетает Чимин и взлохмачивает его волосы. Гулять они сегодня не пойдут.

В мысленном дневнике «Какой классный Пак Чимин» давно закончились страницы. Диагноз выявлен: «влю...».