Разделим одно на двоих

      На часах переваливает за десять, когда на кухню заходит мать, нервно сжимающая в руках телефон. Донхёк сразу как-то напрягается, выпрямляя плечи и следя за каждым ее движением.       — Что сказал? — спрашивает он у матери осторожно.       Женщина неловко приземляется на стул напротив и придвигает тарелки ближе к сыну. И кому она это всё наготовила?       — Ешь давай. Отец сказал, что сегодня его ждать не надо. Рейс задержали.       Донхёк лишь смотрит в немного погрустневшие глаза матери, вздыхает и наконец принимается за еду, о которой мечтал несколько часов.       Ему-то нечего грустить: он уже вроде и привык жить без отца, который даже тупо позвонить и поговорить с сыном не может. Ни привет, ни пока, ни как дела, как здоровье. Конечно, несколько лет назад он бы сидел и так же смотрел в одну точку на столе, пытаясь унять это чувство тоски прямо в груди, но сейчас ему как бы все равно, потому что мать — вот его семья. А отец… Он даже не помнит, как он выглядит на самом деле, потому что тот приезжал на день-два, из которых большую часть с сыном и женой не виделся, так как один был в школе, другая - на работе.       — Мам, ложись спать, я все уберу за собой, — хмыкает Донхёк и машет рукой в сторону, чтобы она поскорее пошла спать.       Женщина треплет сына по лохматым волосам, а после скрывается за дверями своей спальни, оставляя омегу наедине с самим собой.       Странно — думает Донхёк. Прежнего веселья и поднятого духа он почему-то не чувствует. Наоборот, после насыщенного дня вдруг пришло опустошение, от которого избавиться невозможно.       Он быстро съедает все, что находится на столе, и, сполоснув посуду, направляется прямиком в свою спальню, доставая попутно ноутбук и включая его.       На почте нет ни одного интересного письма, кроме жалобной страницы Тэиля, в сообщении которого кроме матов и слезливых «Донхёк-а» ничего особого нет. Да и впрочем как всегда.       Омега медленно, почти что с дьявольским наслаждением читает строчки голосом самого Тэиль-хёна, не забывая об интонации. В конце маты на преподавателей почему-то исчезают и вместо них появляются вопросительные предложения. Ничем не связанные между собой.       «Как школа?»       «Ты в порядке?»       «Почему не звонишь?»       «Ты обещал приехать, помнишь?»       «Если ты не приедешь ко мне, то я приеду к тебе, ты же знаешь. Сомневаешься?»       Донхёк несильно прикусывает губу, когда начинает печатать ответ. Ему нравится вот так общаться почти что старушечьим методом — через почту, когда есть различные мессенджеры. Да и сам Тэиль-хён, как любит шутить Донхёк, тоже старый и ему не подходят все эти лайны и вайберы.       «Стоит ли рассказать хёну о том, что я омега?» — он долго держит пальцы над клавиатурой, а после и вовсе стирает набранное ранее сообщение и пишет обыденное:       «Я в порядке, старушка. У меня начались каникулы, отдыхаю. Не смей приезжать ко мне и надоедать каждый день! И даже если ты живешь в Сеуле, это не значит, что я приеду в твою дыру, которую ты называешь домом!»       А в самом конце прикрепляет недавно отредактированную им же самим мемную фоточку того же Тэиля. Донхёк понимает, что рано или поздно ему придется все рассказать хёну, ведь все-таки он тот, кому он доверяет и все такое, но сейчас просто не время.       Омега отправляет письмо, ощущая какую-то тяжесть на душе, и выключает ноутбук, тут же засыпая. И пусть все проблемы решатся сами собой.       У Минхёна все идет наперекосяк, когда в парикмахерской ему ставят ультиматум: либо они бреют его налысо, либо подкрашивают корни черным. Потому что оставаться короткостриженым ненатуральным блондином всё равно что идти на смерть - ни один парикмахер не выпустит из салона такого клиента.       Если честно, ни один из вариантов его не устраивал, поэтому после долгого сидения в кресле и потраченных впустую нервов, когда он все-таки сдается и разрешает вернуть его волосы к привычному родному черному цвету. Выходит из салона альфа с почти пустым кошельком и абсолютно злым лицом.       Мало того, что он берег свои волосы как зеницу ока, так еще и деньги улетели в никуда. А все «благодаря» этому недоделанному омеге, которому он дорогу вроде бы не переходил настолько, что можно было бы мстить.       Значит, делает вывод Минхён, у этого омеги сущность такая, «омежья». Твою мать, ну кто бы знал. Вроде невинный такой.       — Эх, — альфа забегает в кафе и быстро приступает к работе.       Ещё не хватало работу из-за этого придурка потерять.       Смена закончилась так же быстро, как и началась. Уже оказавшись на улице, он стоит неподалеку от заведения и дышит успокаивающим холодным воздухом, заметно расслабляясь.       — Минхён! — незаметно подошла омега к парню.       Альфа мысленно выругался. Такой момент испортила.       — Обижаешься? — корчит рожицы девушка, пытаясь обратить на себя внимание.       Ли вздыхает несильно, поднимая глаза на нее. Что за это недоотношения такие? Ему это так надоело.       — Может, на этом закончим? — он убирает со своего плеча омежью руку.       Та молчит недолго, потом тихо разворачивается и спокойно уходит, даже не обернувшись и ничего не сказав. Так даже лучше, думает Минхён. Без криков, без драк.       Он тихим шагом идет по уже знакомой улице прямиком домой. Немного ежится от холода и с непривычки тянется к голове, поправляя волосы, которых нет. Матерится и ускоряет шаг, чтобы побыстрее оказаться дома.       По пути ему в глаза бросается небольшое объявление рядом с малознакомым ночным клубом. Он срывает его и прячет в карман, решая, что это ему может пригодиться. И плевать, что ему еще нет восемнадцати и он выглядит как подросток. Ему кровь из носу нужна эта сраная работа. Ведь его кошелек теперь пуст из-за одного очень смелого и наглого омеги.