Разделим одно на двоих

      У Донхёка болит голова уже второй день. А все из-за постоянных рыданий матери за стенкой. Не отец, а тварь настоящая.       Мать ждала его три гребаных дня: каждый день проверяла, нет ли от мужа сообщений, пропущенных, спала с телефоном в обнимку, лишь бы увидеть или услышать любимый голос. Донхёк все это видел и с каждым разом ненавидел истинность омеги и альфы. Почему страдает только омега? Почему не альфа, который сильнее физически и эмоционально? Это нечестно, — думает он и чуть ли не плачет от безысходности. Ну почему он омега?       На часах переваливает за полночь, когда мать перестает рыдать. Тогда Донхёк заходит аккуратно в ее комнату и поправляет одеяло, что постоянно валяется у нее в ногах. Уснула, — вздыхает омега. Сон — хорошее лекарство.       Он осторожно выходит из комнаты, закрывая за собой дверь и прислоняясь спиной к стене напротив. Голова, как тяжелый груз, падает прямо на грудь. Он тоже устал. Это такое себе развлечение, думает он.       В горле почему-то жжет, дыхание сбивается и где-то в носу начинает с силой щипать. Он быстро встряхивает головой и, натягивая первую попавшуюся толстовку, выходит из квартиры. Ему срочно нужен воздух. Больше воздуха.       Он почти что вылетает из подъезда, сразу же проносясь мимо знакомых улиц. Ночные огни такие успокаивающие, но почему-то у него глаза резко застилает слезами. Губы сильно дрожат, он чувствует, что вот-вот разрыдается.       Он быстро заруливает между домов, чтобы не разрыдаться в толпе гуляющих зевак. В этом месте безлюдно, только дикая кошка пробежала совсем быстро, почти незаметно. Омега садится на колени и как будто тихо завывает, глуша громкие слезы внутри. Но с каждой секундой эмоции усиливаются, и через мгновение все выходит наружу. Вся боль, все непонимание и страх быть пойманным, непринятие себя и вообще все, что произошло с ним за последние три недели. Слезы матери просто стали вершиной всего этого душевного «богатства».       Он всхлипывает часто и громко, как будто волк воет на луну. Только омеге от этого не легче. Только щеки жжет от горячих слез.       Ему бы прижаться к матери осторожно, подставить голову под нежные руки и рыдать так долго-долго, пока не перестанет чувствовать хоть что-то. Но здесь, на этой пустынной улице, он ощущает себя невольной жертвой обстоятельств и чувствует такую несправедливость, что не может никак успокоиться.       Когда ноги совсем уже не держат, он резко встает, ощущая легкое головокружение, и чуть не падает на сзади находящуюся стену. Чья-то рука хватает его несильно за плечо, не давая упасть назад.       В глазах столько слез, что разглядеть с первого раза незнакомца не удается. Омега затихает, протирает рукавами толстовки глаза и наконец фокусирует свой взгляд на стоящего перед ним человека.       — Вы в порядке? — мужчина напротив невысокий и слишком улыбчивый.       Омеге становится страшно, неспроста такая улыбка во все зубы светится на незнакомом лице. Донхёк понимает, что проебался: он же гребаный омега, который пахнет за километр. Все его нутро напрягается. Ноги говорят драпать сразу же, сердце говорит прекрати издеваться, а мозг мысленно уплывает в далекие дали.       — Вам нужна помощь? — интересуется мужчина, кладя руку на то же самое место.       Мозг омеги наконец включается, и он начинает продумывать планы побега. Но вместо того, чтобы поступить разумно, тупо сбегает в сторону «оживленной» улицы.       «Молодец, охуенно получилось, мудак!» — пока он идет-почти-бежит в сторону дома. Только оказавшись дома, за запертой дверью, он наконец глубоко вздыхает. Только здесь, его сердце перестает стучать со скоростью света, лицо высыхает от слез и ноги перестают слабеть с каждой секундой. Он заваливается в свою комнату, хлопает дверью и почти сразу же засыпает, глубоко погружаясь в сон.       Эти выматывающие каникулы, Донхёк надеется, что дальше будет лучше.