Глава 10. Все наладится?
2 мая 2019 г., 11:35
Утро встречает его звенящей в ушах тишиной. Ни ветер за окном, ни пение птиц, ни мамины шаги за дверью комнаты.
Донхёк опустошен. У него в голове только вата, которая мешает любой мысли забраться внутрь. Так даже лучше. Если бы он мог, он бы стер себе память о последней неделе, чтобы не видеть мамино радостное лицо, а потом, как резким контрастом, красное в слезах. Донхёку это не нравится. Она не заслужила.
Омега медленно встает с кровати, будто вовсе не желая с ней расставаться, так же не торопясь бредет на кухню, а после, не обнаружив там мать, идет прямиком к ней в спальню. Дверь комнаты легко поддается прикосновению руки, и через секунду омега видит пустую комнату.
— Мам, — негромко спрашивает Донхёк в надежде, что его кто-то услышит.
Но стены молчат, и у омеги внутри все от страха пощипывать начинает. Он бы хотел бежать, искать ее, но куда? Глаза застилает пелена. Слезы капают медленно, но крупными каплями прямо на стол на кухне. Он рыдает, слезы скопились где-то в горле и не дают нормально дышать. Ему чертовски страшно оставаться в квартире одному, страшно за мать. С лестничной площадки разносятся стук каблуков, и в квартиру кто-то заходит. Донхёк скользит судорожно ладонями по щекам и глазам, стараясь унять боль в горле. Он осторожно выглядывает с кухни и видит мать, сжимающую в руках два больших пакета. Та стоит, прислонившись спиной к двери и смотрит в одну точку.
— Мама, — шепотом зовет Донхёк и подходит к ней ближе.
Он смотрит в ее опустошенные выплаканные глаза, пытаясь найти что-то, за что можно было удержаться самому, обнимает ее и слышит тихие, но глубокие вздохи, как будто следы остывшей истерики.
Они стоят в обнимку долго. Донхёк старается передать ей все тепло, что у него есть, изредка сильно сжимая руки на ее талии. Когда ноги ослабевают, они, слегка пошатываясь, отрываются друг от друга.
— Начни жить для себя, ма, — начинает мальчишка, — не для меня, только для себя…
Женщина коротко улыбается, кивая головой и поднимая с пола упавшие пакеты.
— Всё будет хорошо, — она быстренько проходит на кухню, откуда через минуту начинают разноситься по всей квартире звуки готовящейся еды.
Донхёк облегченно вздыхает, когда понимает, что звенящей тишины больше нет.
У Минхёна заканчивается терпение, когда он встречает свою бывшую «девушку» на старой работе. Он пришел увольняться. Платят не так много, да еще и эта омега перед глазами все время мельтешить будет. Альфе проблем еще не хватало.
— Даже пока не скажешь? — по-девчачьи ухмыляется она.
Минхён оборачивается и красиво улыбается своими маленькими зубами.
— Прости за все. Пока.
И уходит, больше не желая ни с кем разговаривать.
У него со вчерашнего дня короткие черные волосы, к которым он никак привыкнуть не может. Ему безумно холодно, да и очки теперь смотрятся не просто по-ботански, но и уебищно. Альфа вздыхает: как какой-то малознакомый омега решился на подобное? Чтобы с ног на голову перевернуть чужой мир. Столько наглости он в жизни не встречал. Юкхэй не в счет.
В этот же день он идет устраиваться в тот самый клуб, где требуются бармены. Старше восемнадцати лет. Но там, в клубе, хуй кладут на этот возраст, и в его семнадцать Минхёна берут. Даже на паспорт не смотрят. Лишь бы кто был, чтобы разливать напитки.
— Одно условие, — шепелявит директор, — сними эти уродские очки, а то всех посетителей распугаешь.
Минхён согласно кивает, готовясь потратить деньги еще и на новые очки. Да уж, походу деньги на новый костюм для школы он накопит только к окончанию школы. Да и пофиг, в принципе.
В этот же день выходит на смену, работая до закрытия. Он тащится домой в два ночи, стараясь не обращать внимания на гудящие ноги, на футболку, провонявшую алкоголем и на безумную сонливость. Он справится. По крайней мере постарается, ведь единственное, что его устраивает — это зарплата. А большего ему и не надо.
