Разделим одно на двоих

      Омега громко выдыхает от боли — хватка конечно у альфы крепкая. Он почти выкручивает кисть Донхёка, наслаждаясь недовольным выражением на чужом личике.       — Что, коленки трясутся? — хмыкает Минхён, ослабляя хватку.       Омега чуть расслабляется и с силой вырывает руку.       — Пошёл нахуй! — вышло само по себе, чисто случайно. Омега не хотел лишних проблем и сразу прикусил себе язык. С этой бы проблемой сначала разобраться.       Но сказанное не вернуть, и Донхёку ничего не остаётся, кроме как с вызовом смотреть в чужие глаза, замечая в них явное удивление.       — Вау, — делает паузу старший, — вот это дерзость.       Минхён то думал что вот, застанет омегу хоть раз, спугнёт его и дело с концом, а тут вот как вышло. В чужих глазах ни капли раскаивания. И это даже если брать во внимание то, что альфа сам не подарок.       — Я так понял извинения — не твой конёк, — слегка улыбается альфа.       В кабинке вдруг становится слишком мало места, мало воздуха, и омега чувствует, как к лицу быстро-быстро приливает кровь. Становится душно.       — Может, хотя бы скажешь, чем я заслужил такое обращение? — смотрит прямо в глаза, кажется, не замечая чужого напряжения.       А омеге не до его вопросов, ему тупо хочется уйти, какие нахрен ответы? Да и что ему сказать? Что омега просто заебался с ним? Точнее это из-за того, что альфа ему настроение портил? Даже сейчас, прокручивая в голове варианты ответов, омега понимает, что ему стыдно. Стыдно за свою тупость.       Но почему должен извиняться, Донхёк в душе не знает. Какого хуя, собственно говоря, он должен извиняться перед альфой, если альфам и так прекрасно живётся. Чтобы жизнь мёдом не казалась, нужно держаться. Держаться до конца.       Именно с такими мыслями омега слегка приподнял подбородок, всем своим видом показывая альфе, что отвечать не собирается.       — Понятно, — хмыкает старший и опускает взгляд на открытые ключицы, немного задерживая дыхание.       Донхёку что-то дурно становится от этого действия.       — Знаешь, обычно омеги в течку дома сидят, а не по школам расхаживают, — блять, блять, блять, блять, блять.       — Не твоё дело, — скрипит зубами младший, пытаясь не расслабляться.       Альфа мягко смеётся.       — Конечно не моё, — улыбается он, — но я всё-таки альфа.       И делает такую долгую паузу, от которой Донхёку хочется ему вмазать. Кажется, альфа увидел ту реакцию, на которую рассчитывал. Омега жалеет, что не сдержался.       — Вот и славненько. Ну что ж, раз родители не воспитали, значит, буду воспитывать я.       Омега сжимает челюсти. Сука, — пытается сказать он, но молчит, боясь услышать очередную колкость. Этот грёбаный альфа давит и силой, и словами. И откуда он только знает, что Донхёк — омега? Видимо, дурацкий Джено был прав, и некоторые альфы действительно имеют сильное обоняние.       Минхён в это время видит в глазах напротив ярость и улыбается.       — Ну что ж, на первый раз тебе достаточно, а то твое нежное, омежье сердечко не выдержит.       Альфа уходит быстро, оставляя наедине омегу с тяжелой головой. У Донхёка руки трясутся от такого количества различных сильных эмоций. Он с ними не справляется и вскоре явно чувствует только одно — негодование.       — Вот же сука, — омега жалеет, что не ударил, что позволил эмоциям взять вверх.       Куда делась эта безбашенность? Он бы запросто ударил наглеца, если бы мог. Если бы не было этой гребаной, невыносимой усталости во всём теле.       Немного остыв, он понимает — хорошо, что сдержался, иначе живым бы он отсюда не вышел. По крайней мере, не в этот день.       Вот не будет течки, и он точно вдарит. А пока…       — Твою мать, как же больно.       И скручивается там же на полу, падая на колени и дрожащими руками доставая из кармана блистер с таблетками.