Букет неприятностей

Раньше я никогда не жаловалась на раны. Не в привычках это у тех, кто через войны прошел и бывал в пропахнувших гнилью и запеченной кровью госпиталях. Но ранки, крошечные, неглубокие, мелкими трещинками расходившиеся вдоль пальцев, переползали на ладони и бесконечно щипали. А ведь вещь же еще такая житейская, в обычной жизни раздражающая, а сейчас была сродни пытки — порезы о бумагу. Все ресурсы организма продолжали уходить на регенерацию поврежденных тканей. И это сказывалось не только на постоянной усталости и сонливости. Слабость в каждой мышце, кожа, тонкая как пергамент, продолжала рваться от любых неосторожных движений, и мне стоило невообразимого труда научиться двигаться так, чтобы не тревожить лишний раз свежие швы. Беда одна была только — иногда, при резких движениях, например, заклинивало мышцу какую-нибудь, и приходилось долго и методично разминаться, бросив из-за этого все свои дела. Из-за этого процесс поисков значительно замедлялся. А еще замедлялся он бесконечными поручениями Иллидана, все в том же духе «принеси-подай». Отказывать права я не имела и раздражения своего не показывать очень старалась. Меньше всего на свете мне надо было вызывать подозрения, потому что он только-только начал мне доверять. А как только с «ежедневными заданиями» было покончено, я спешно удалялась, получив, заведомо, разрешение, и неслась со всех ног в архивы. Со скоростью черепахи, конечно, ибо бегать было крайне проблематично. В моем состоянии-то. Но я верила, что я ковыляю все же быстрее и с большим энтузиазмом, чем при стандартном обходе с пачкой документов в руках. В архиве я прямо заваливала себя бумагой. Папки, книжки, куча бесхозных бумаг — все это надо было просматривать хотя бы минимально, дабы не упустить ни одного напоминания своего имени. Имен. Любого. Ничего, даже не малейшей заметки на полях, написанной каким-нибудь корявым почерком толстопальцего дренея, жалующегося на очередное нарушение режима одной из долбанутых наложниц. Но ничего не было. Будто все упоминания меня стерли, сожгли, уничтожили, оставив наедине с этой горой бесполезного материала. Иногда серьезно опускались руки. Казалось, что все мои труды напрасны, что Иллидан знал, что я поступлю именно так, и перепрятал ее к чертям собачьим от меня подальше. Но маленькая жилка надежды заставляла меня возвращаться в царствие пыли и содома. Иногда же Иллидан давал мне несколько дней отдыха (совершенного незаслуженного, по моему скромному мнению). И в эти дни я, едва продрав глаза, покидала свою темницу-жилище и устремлялась в темницу-пылицу. И сидела там до самой ночи, стараясь не прерываться ни на минуту. Иллидан никогда не спрашивал, куда я, зачем я, надолго ли я? Лишь кивком давал разрешение покинуть его кабинет, а я, так же кивком, давала ему понять, что со мной все нормально. И только иногда он перехватывал меня за локоть у самой двери и тащил силком за стол, чтобы поела хотя бы немного. Когда это случилось в первый раз, я вдруг осознала, что уже давно и систематически ВНОВЬ нарушаю все правила, которые он в прямом смысле в меня вдавливал. И когда я с паникой на него посмотрела, так и не доведя ложку с кашей до рта, он успокаивающе похлопал меня по плечу. Ничего не говоря. Он вообще никогда не упоминал в наших редких беседах мое странное поведение. И так и летели дни. Недели. Месяцы? Я давно сбилась со счета. Да и не важно это было, поскольку я уже чувствовала — пахнет свободой, листьями и мокрой травой. Не важно, сколько времени я еще проторчу в этих темных, зловещих чертогах, потому что впереди меня ждала вечность на воле. Бывало, что Иллидан покидал Храм на неделю-другую. Миссии, долг, все дела. Я никогда не спрашивала его о работе, да и он особо не горел желанием поднимать эту тему. Важно было лишь то, что я могла торчать в архивах сутки напролет, там же и ночуя, укладываясь на сложенных книгах. И как бы мне не хотелось, иногда приходилось вылезать, потому что мое истощенное тело требовало хоть какой-то подзарядки. Да и вечно сидеть в полутьме, где кислорода меньше, чем пыли, было достаточно проблематично. В кабинет я всегда возвращалась с каким-то грузом на сердце. Уж очень мне становилось некомфортно при виде абсолютно пустой комнаты. Хотя, я не сказала бы, что мне прям очень комфортно быть здесь, когда Иллидан сидит в своем кресле или разваливается на диване. Я сразу старалась прошмыгнуть в ванную и смыть с себя усталость, всячески избегая большого зеркала, иногда прикрывая волосами лицо. А вот однажды — не знаю, что на меня нашло, — я просто остановилась, выпрямила спину и посмотрела прямо на себя. Первые секунды я не понимала, что происходит. На меня смотрела совсем другая женщина. Не я. Она была совсем худой, ее тонкие руки обнимали ее плечи, ее ребра отчетливо торчали из-под платьев, а впалые щеки некрасиво искажали лицо. А потом я поняла. Осознала и закричала. Я не смогла уснуть той ночью. Хныкала, грызла ногти, до крови прокусывая пальцы. Перед глазами будто зависло удивленное, даже ошарашенное изображение той уродливой худой женщины. А еще кулак так сильно болел, кажется, я не смогла вытащить все осколки. Да и не то чтобы особо пыталась. На следующее утро я словно проснулась другой. Я оглядывалась назад и с ужасом наблюдала, как я методично превращала себя в истощенное чудовище. Я начала ходить на все приемы пищи, даже если я была в разгаре работы, кушала много, иногда даже просила добавку. Иллидана это несказанно радовало, и он никогда не отказывал мне в подобных просьбах. И раз в пару дней я бегала к зеркалу и украдкой смотрела на себя. Вес, конечно, не набирала так стремительно, но моя уже привычная бледность отступала перед насыщенной розоватостью кожи. У меня вдруг внезапно перестали лезть, как с лишайной, волосы, пальцы переставали трескаться, да и в общем настроение как-то улучшилось. Я же все же планирую жить после побега, а не сдохнуть от истощения или разрыва кожи, как только покину территорию Храма. Но как бы я не хорошела на глазах, какую бы странную и порой чересчур вызывающую одежду я не носила, Иллидан вовсе, кажется, перестал воспринимать меня как объект своих желаний. С одной стороны, меня радовало, что я не отвлекаюсь на свои, кхм, прямые обязанности, мою голову не засоряют ненужные в данный момент мысли о нем, о нашей связи, о моей привязанности. Я не для того копила в себе весь негатив к нему, какой у меня был, чтобы с чистой совестью готовиться к побегу — слэш — предательству. Но с другой же стороны, его безразличие к моей персоне меня сильно уязвляло. Еще некоторое время назад он своими «домогательствами» явно показал мне, что я очень даже в его вкусе. Даже несмотря на его жалобы на размер сисек или на мой карликовый рост. Я однажды специально осталась с ним наедине надолго, когда он не был вообще занят работой — любопытство и негодование заставило меня взять «особый» отпуск. И как бы я перед ним не изгибалась — конечно же, случайно — его вовсе не интересовало это, он с привычным безразличием наблюдал за моими неуклюжими попытками соблазнения. И как бы я с досады не кусала локти, меня даже немного радовало, что он не приглашает к себе других девушек. Да, я отсутствовала целыми днями, но когда я возвращалась, на нем не было этой приторно-сладкой удовлетворенной улыбочки, кровать была убрана так, как я ее заправляла, да и вообще, элементарно не пахло сексом. Я, конечно, не могу утверждать, что он самостоятельно не приходил к девушкам в гарем и не устраивал там знатные оргии, но я предпочитала думать, что у него столь рекордный период воздержания. Было больно как-то думать о том, что у нас с ним больше никогда и никак не будет. Ни поцелуя, ни мимолетного прикосновения, ни взглядов никаких. А еще больнее было от того, что я даже сейчас начала чертовски в них нуждаться, хоть и имела под бочком его, который никогда и не был против. Но суровые рамки, в которые я сама же себя и загнала, неустанно давили, воздерживали от привязанности, даже если мне и начинало казаться, что все, собственно, начинает работать наоборот — я начинаю желать быть рядом, чтобы видеть, чтобы касаться, чтобы целовать. Но если сейчас он не желает меня, то что изменится в будущем? А если он спихнет меня в гаремную комнатку, когда я уже совсем ему наскучу, и я так и проведу остаток своих дней в четырех стенах, окруженная курицами, которые думают — и говорят — только о том, как бы широко перед хозяином ножки свои тонкие раздвинуть, пока не умру от глупости какой. Шкафом вдруг зашибет, или убьют веселья ради. Какие гарантии? И когда мне в руки попадали досье на наложниц, где прямо поперек листа крупными красными буквами было выведено «МЕРТВА», я давала себе полистать их немного. Многие умирали от внутреннего кровотечения, вызванного разрывом внутренних органов. Некоторые умирали от побоев во время наказания. У совсем малой части девушек в строке «причина гибели» было коротко и ясно написано «устр.». Устранена — никак иначе. А вот за какие такие заслуги, я могла только гадать. И гадания мои порой набирали настолько пессимистичный оборот, что я начинала представлять, какую же причину смерти вписали бы в мое досье. «Мучительная смерть впоследствии пыточных мероприятий и множественных изнасилований». Очень смешно, Кокона. Просто оборжаться. И мой панический страх смерти от каких-либо вообще обстоятельств подгонял меня работать усерднее, проверять как можно больше. Досье на живых, на мертвых, докладные, заявления, огромное количество отчетов и прочей бюрократической хрени — бардак стремительно рассасывался, а я как и была с пустыми руками, так и осталась, лишь только прибавилась паника какая-то и раздражение. Я переставала вглядываться в документы, лишь перебирала кучи в поисках ярко-голубого цвета — маячка, что я не зря тут горбачусь, — и я находила похожие. То оттенок голубого был недостаточно голубым, то толщина папки была какая-то неадекватная. Но на всякий случай я досконально изучала каждый листочек. И еще больше взвинчивалась, когда не находила ничего. Снова. Ничего — это уже просто какой-то синоним моей жизни. «Ничего страшного, мам, все пройдет. Да, я понимаю, что она не хотела». «Ничего, я готова уступить его Тиранде, если он будет счастлив. Насильно мил не будешь, как говорится». «Ничего, я переживу. Да, они погибли за благое дело, и я горжусь ими. Только погоди, утру слезы». «Ничего, Кадгар, я понимаю, другого выхода не было». «Ничего». Ничего. Я прорвусь. Даже если здесь я ничего на себя не найду. И не из такого дерьма выкарабкивалась. Нужно просто перестать ныть и жалеть себя. Взять себя в свои уже порядком уставшие руки и работать-работать-работать. Я всегда могла полагаться лишь на себя, так чего я лишний раз сопли распускаю? И снова я зарылась в макулатуру. И с куда большим усердием, до скрипа в спине и опасного натяжения мышц на руках и пояснице, изучала, проверяла и, самое главное, не унывала. Сейчас или никогда. Я нутром чуяла, что я рядом, что близка. И я откидывала от себя папки, одни за одной. Красные, зеленые, желтые. Тонкие и толстые. Я знала, что я уже у цели. Я надеялась на это. И вот очередная голубая папка. Обрадовалась, когда увидела, и разочаровалась, когда заметила ее объем. Сразу отбраковка — моя была в пару листов толщиной. Но когда я коснулась ее, чтобы откинуть в сторону, я почувствовала. Та самая шероховатая поверхность. До этого все папки были гладкие, как жопки шимпанзе. Не может быть столько совпадений. Я как очарованная водила пальцами по ее поверхности. Было страшно ее открывать, боялась такого жесткого разочарования. Зажмурившись, я раскрыла ее на первой странице. Старалась дышать глубоко, но дыхание сбивалось, волнение копилось в горле комом, и я задыхалась, закашливалась. Сквозь приступ кашля я мельком глянула на угол первой страницы. Это победа. Моя фотография в уголке. Моя. Мое имя на первой строке, мой точный возраст. Я не сумела сдержать победного визга. И тут я поняла, что многомесячные поиски были наипростейшим пунктом моего плана Великого побега. Я не могла колдовать. А папку надо было уничтожить магией, потому что я уже попробовала рвать страницы — они словно из адамантия. Я в панике закружила по архиву, спотыкаясь постоянно о кучи барахла, которые сама же и создала, и тщетно пыталась что-то придумать. Разумным выходом было бы, конечно, дождаться нужного момента, когда, например, Иллидана не будет в Храме, а до этого вымолить у него разрешение мелко колдовать, дабы «тренироваться, чтобы мозги не тухли». Но сколько еще этого ждать? Еще месяц? Два? У меня не было столько терпения сейчас. Я держала ключ к свободе в руках, и я так жаждала получить ее, прикоснуться к ней. — Все же никогда не знаешь, сколько времени у меня осталось, — хриплым из-за долгого молчания голосом пробормотала я, прожигая взглядом и папку, и собственную ладонь. — Возможно, у меня уже никогда не будет другого шанса, — я говорила это таким тоном, будто пыталась успокоить себя, подготовить. Будто извинялась перед собственной рукой. Уже знакомое чувство, когда мана проходит через все тело, когда концентрируется в одной точке — в центре ладони — наполняло адреналином. Или сейчас, или уже никогда. Я думала об огне. О таком ярком, рыжем, очень жарком. С кончиков пальцев срывались крохотные искры, ладонь обдавало жаром. Малюсенькие язычки пламени то появлялись, то исчезали. — Ну же, — сквозь зубы прорычала я, стараясь не терять концентрацию. На обратной стороне ладони начала запекаться и облазить кожа. Это значит, что у меня получается, это значит, что нужно больше мощи. Я злилась на себя, на то, что начала колебаться в столь решающий момент, и вкладывала эти чувства в магию, надеясь усилить ее. Мало помогало, но огонек начал вспыхивать чаще. С каждым разом он становился немного больше. И в каждый из таких моментов, я подносила папку к пламени. Голубой пластик заметно оплавился, и кое-где уже обуглилась бумага. Я очень старалась не смотреть на свою руку. Я чувствовала, что с ней происходит, и этого было вполне достаточно. Но вскоре пузыриться кожа начала уже и на венах, на ладони, и весь этот кошмар начал переползать на локоть. От боли начинало темнеть в глазах. Я собирала всю свою волю в кулак, чтобы не потерять сознание. Я мотала головой все чаще — отгоняла столь навязчивый сон, ибо не время сейчас, ну никак, ну потерпи же еще немного. Папка вдруг стала такой тяжелой. Было все сложнее удержать ее в руках. Я уронила ее? Почему она так внезапно исчезла из моих рук? Я прекратила мучить себя, отменила заклинание, и в голове заметно прояснилось от этого. Проморгавшись, я посмотрела под ноги, но… ее там не было. Внезапная догадка словно ударила меня под дых. Я забыла как дышать, как думать, как двигаться. Рука уже вообще перестала меня беспокоить. Я понимала, я знала, я чувствовала. Но заставить себя обернуться и проверить не могла. Тишину, которую, кажется, тревожило до этого только мое рваное дыхание, внезапно нарушил властный твердый голос: — Я разочарован.