Букет неприятностей

Туман в голове рассеивался, заменяя собой нестерпимую боль. Боль, от которой выть хотелось, но из-за чертового ошейника, что он застегнул будто специально на парочку лишних отделений, даже вдохнуть толком не выходило, а звуки и подавно лишь горловыми хрипами выходили. Затылок саднил, челюсть ныла, но я легко отделалась. Пока что. Если бы он так легко спустил мне это, то не стал бы на цепь сажать да руки за спину в кандалы пихать. «Ты мне отвратительна», — эхом отдалось в голове. Первое, что он сказал мне после трех часов наших молчаливых переглядок. Он сверлил меня взглядом непрерывно, не двигаясь, сидя на подлокотнике дивана. Я же лишь изредка поглядывала на него, но, пересекаясь с его полным ненависти и отвращения взглядом, быстро отворачивалась. «Знаешь, кто ты? Ты — крыса. Паразит, наполненный ненавистью и страхом. А знаешь, что делают с крысами? Держат в серебряных клетках, кормят специальными кормами, играют с ними, любят? Да. Но это не в твоем случае. Ты крыса, которую держат в ржавых клетках глубоко под землей в пропахнувших спиртом и смертью лабораториях. Маленькая, с короткой белой шерсткой, лабораторная крыска. А что делают с лабораторными крысами, Кокона? Правильно, на них ставят опыты» Я кусала губы, билась в истерике, и цепь за спиной звенела в такт каждому движению. Я умоляла его о смерти, несмотря на все внутренние страхи, молила его пощадить меня, сильно не издеваться. Он лишь ухмыльнулся и сказал, что даже и не планировал убивать меня. «Смерть — слишком милосердное наказание для такой, как ты» И я снова билась головой. Уже даже не знаю, обо что. Пол, стена, его стол — уже даже не разбирала, — билась обо все, что попадалось. Благо Иллидана уже не было рядом. «Лучше бы ты и вправду умерла тогда. Мне не было так больно от твоей смерти, как мне больно сейчас от твоего предательства» И я остановилась. Волосы, уже красные от собственной крови, липли к лицу. Губы дергались в немом плаче, хотелось разрыдаться, кричать, выпустить наконец всю боль, копившуюся столько лет. Но я обессиленно завалилась на бок, проскользила виском по прохладной деревянной глади и отключилась. Удар в челюсть коленом быстро привел меня в чувство. Я даже не услышала, как он вошел. — Ешь. — Он краем копыта подвинул ко мне тарелку. — Я не животное, чтобы есть с пола, — прорычала я, когда сумела прийти в себя. Челюсть мне, собака такой, вывихнул. Ну хоть не сломал. И ведь не вправить даже. Я машинально подвигала затекшими в кандалах запястьями. — Ты права, — вдруг твердо сказал он и сел передо мной на корточки. Я с надеждой посмотрела на него. Иллидан взял в руки тарелку и поднял ее до уровня моего лица. Я хотела поблагодарить его. Со всей искренностью, что я смогла бы наскрести. И едва я открыла рот, он демонстративно перевернул тарелку, и содержимое с громким хлюпаньем распескалась у моих ног. — Ты даже не животное, чтобы есть с миски. — Он встал, небрежно смахивая со своей шерсти капли расплескавшейся еды. — Я не буду это есть. — Я отвернулась от него. Больно, мерзко и противно. — Захочешь — и не такое сожрешь, — бросил он и снова ушел. Появился он только через два или три дня. Навсегда запомню ту мерзкую ухмылочку, которой одарил он меня, когда увидел, что я все-таки съела то, что он вылил тогда передо мной. Мне стало отвратительно за себя еще больше. — Была бы ты всегда такой покладистой. — Иллидан небрежно взлохматил мои волосы, не скрывая своего удовлетворения от моего унижения. — Ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу, — сквозь зубы шипела я, когда он переворачивал передо мной очередную тарелку. Хорошо, что не услышал. «Если ты думаешь, что я не знал всего с самого начала, то глубоко заблуждаешься. Все это время я пытался воззвать к твоей совести, вразумить тебя, но ты продолжала нагло лгать мне и делать свои грязные делишки, думая, что я ничего не вижу, думая, что ты так умело водишь меня за нос» Я смотрела на посиневшие запястья. Даже в полуночной тьме были видны синяки. И не только от кандалов. Прилетало порой то ногой, то рукой. За сон, за явь, за колкие речи. За дерзость, за смех, за сутулые плечи. И даже спустя столько лет мои поэмы все такое же дерьмо. «Подумать только, я даже вытянул из тебя эту никчемную клятву, видел искренность в твоих глазах, молча праздновал победу и то, что смог наконец вразумить тебя. Я до сих пор поражен тому, как умело ты лгала. И мне противно думать о том, что ты о любви мне говорила, о чувстве привязанности, а сама за моей спиной… неужели, по-твоему, я заслужил смерти от твоей руки?» Мне не удалось вытянуть с него ни слова по этому поводу. Он не отвечал на мои вопросы, приказывая мне заткнуться, угрожая, что вырвет язык. Сомнений в том, что он без проблем выполнит это, не было. Приходилось затыкаться. Но я все равно поднимала эту тему раз за разом. «Этот мерзкий червь планировал мое убийство. Уже очень и очень давно, еще до того, как ты появилась здесь. Я говорил тебе, предупреждал тебя, что общаться с ним — рыть себе могилу. Ваш идиотский план был у меня как на ладони. Но я даже и не думал, что ты зайдешь так далеко» Я пыталась переубедить его. Он приказывал закрыть рот, но я продолжала метаться и кричать о том, что он ошибается. О том, что я бы никогда не могла навредить ему. Но в его взгляде я видела лишь отвращение. «И даже сейчас ты лжешь» И ночами, когда он спал в соседней комнате, я думала об этих его словах. Мне не удалось объяснить ему, не удалось убедить. «…лжешь» В кои-то веки я сказала тебе правду, но ты не нашел в себе сил поверить мне. Я заслужила это, я знаю. Ты победил, я готова принять свое наказание. — Я готова, — однажды утром сказала ему я, встречая его, все еще сонного, взглядом. — К чему это? — Он неохотно говорил со мной после тех моих истерик и попыток что-то доказать. Но сейчас, кажется, я смогла заинтересовать его. — То, что ты хочешь сделать со мной, — ровным голосом отвечала я. В глубине души вспыхнул огонек страха: «вот, во что я превращаюсь». Но он быстро потух. — Я готова принять это. — Мне льстит это. — Он расплылся в самодовольной улыбке, но тут же зевнул. — Но пока еще рано. — Рано? — Это будет буквально послезавтра. Но не могу не отметить, что созрела ты чертовски вовремя. Страха не было. От этого было так… пусто. Я воображала себе самые изощренные и извращенные методы пыток, наказаний… «…опытов», — услужливо подсказало сознание. И я не чувствовала ничего. От этого должно быть уже страшно. Но страха не было. Иллидан жестом приказал встать. Видимо, вернулась его немногословность, но довольную ухмылку он все же не мог сдержать. — Предвкушаешь? — с игривой искоркой отозвалась я, тяжело поднимаясь на ноги. Я уже шучу по этому поводу. Почему же мне не страшно? Страха не было. — Еще как. — Он даже и не скрывал своего довольства. — Развернись. Я послушно выполнила приказ. Я почувствовала, как Иллидан подцепил когтем ошейник. Мгновение — и он дергает его на себя, разрывая прямо у застежки. От неожиданности я завалилась назад. — Стоять, — с игривой строгостью сказал он, поймав меня за локти. Я громко начала глотать ртом воздух, пытаясь ухватить как можно больше, пока не сорвалась на кашель. Я пыталась остановить его, по привычке хватаясь за горло, но лишь одно прикосновение к шее отдавалось болью по телу. Словно током било. — Почему ты сразу не сказала, что он тебе давит? — прошипел он, откидывая волосы, рассматривая шею. — У тебя огромная красная полоса по всей шее. Кое-где уже даже синяя. — Не помню, чтоб тебя подобное волновало, — огрызнулась я, отталкиваясь от Иллидана, пытаясь восстановить равновесие. — Ох, ладно, спокойно, — ворчал сам себе под нос он. — Скоро этого все равно не будет… — Часть твоего опыта? — Я нагло перебила его, и мне должно стать стыдно, потому что он посмотрел на меня так, прожигая насквозь. Но мне все еще не было страшно. — Часть моего опыта, — с улыбкой подтвердил он. — Спиной ко мне. Я снова повернулась к нему. Не прошло и секунды, как кандалы со звоном свалились на пол, рассыпаясь под моими ногами на тысячи маленьких искр. Невероятная легкость в движениях. Я наконец смогла размять затекшие запястья. Я ойкнула, когда он взялся чуть ниже локтей, вывернул мои руки и недовольно цокнул. Я глянула сама, как он отпустил. Мда, действительно выглядит безрадостно. Если моя шея такого же оттенка, то понятно его раздражение. — А теперь послушай меня. — Его рука легла на мое плечо и жестко его сжала. Сам он наклонился прямо к уху. — Только попробуй хоть куда-нибудь дернуться, Кокона. Я слежу за каждым твоим движением. Только ты подумаешь о новой попытке побега — я уже буду знать об этом. И, поверь, я сделаю так, что тебе даже моргнуть будет больно. Он сделал шаг назад. Я не знаю, радоваться этому или нет. Но мне наконец стало страшно. Я не боялась смерти, не боялась пыток и всех этих опытов. Я боялась Иллидана. Животный страх, что внушил он мне, что вбил он в меня, растекался в жилах, парализуя. — Из кабинета не выходить. Свободна. Я слышала, как захлопнулась дверь. Услышала, как облегченно я выдохнула, когда он вышел. Мне срочно надо умыться. Я пыталась смыть с себя эти дни. Подставляла голову под ледяную струю, как могла смывала с волос кровь. Холодная вода стекала по шее, приятно остужая горячую и зудящую кожу. «Этого всего скоро не будет» Я смотрела на свои руки со шрамами от плети, с синяками от кандалов. «Зачем ему убирать с меня это, если я ему отвратительна?» Я вновь ополоснула лицо, тщательно протирая глаза. Хотелось забыть его ненавистный взгляд. «Вполне заслуженный, кстати» Я устало выдохнула и выключила воду. Мое отражение в зеркале не выражало никаких эмоций, лишь вселенскую усталость. Я не знала, можно ли мне в его кровать, но это чувствовалось жутко неуместным, поэтому я устроилась на диване. Мыслей о том, чтобы нарушить приказ и выйти отсюда, даже не было. «Сломал», — скривилась я. Следующий день тянулся бесконечно. Но я отлично поспала, меня не разбудил очередной акт насилия, да и в общем-то было супер мягко и комфортно. С ужасом вспомнила те времена, когда считала этот диван неудобным. Разбаловал он меня, конечно. Я наконец поела за столом, даже столовыми приборами, даже не ту мутную желтую кашу. Все так спокойно, пока его рядом нет. Иллидан не ночевал у себя. И я уж думала, что не появится, но он неожиданно явился ближе к ночи, когда я уже собиралась спать. — Чем занималась весь день? — Он смерил меня недоверчивым взглядом. — Лежала, смотрела в окно. — Я начала загибать пальцы. — Листала книжки — все равно не понимаю, что в них написано — и дремала. — И не выходила? — Никак нет. Даже носа не высовывала. Он подошел ко мне и потрепал по голове, полушепотом произнося: «молодец». — Меня не будет и завтра, и послезавтра. Так уж сложилось, что все переносится на еще один день. Справишься? — А куда деваться? — Я пожала плечами. Радоваться или расстраиваться, я не знала. Моя экзекуция откладывается на день — это здорово. Иии… моя экзекуция откладывается на еще один бесконечный день. Отстой. Жить в ожидании этого кошмара просто выматывает. — Послезавтра днем тебя заберут две служанки, приведут тебя в подобающий вид. Потом я сам заберу тебя, и мы пойдем. — Поняла. — Я не стала задавать вопросов. Меньше знаешь — крепче спишь. — Будь послушной, я тебя прошу. Не нужно больше скандалов и разборок с моим персоналом. — Он устало потер переносицу. — И да, займись чем-нибудь полезным, пока меня нет. — Кройкой и шитьем? — с сарказмом протянула я, скрещивая руки на груди. — Не язви, тебе не идет. Разомнись, например. Тебе… было рекомендовано много двигаться. Но так как ты очень безответственная, то вела очень малоподвижный образ жизни последние несколько дней. — Я с упреком посмотрела на него. Иллидан лишь игриво повел плечами. Но тотчас собрался и стал холоден. — Тем более что ты будешь нужна мне в хорошей форме. Не подведи. И он снова оставил меня наедине со своим кабинетом. Я воспользовалась советом Иллидана и эти два дня пыталась двигаться. «Пыталась» — ключевое слово. Я и забыла, что меня так сильно клинить может. Благо, хоть не рвалось ничего и нигде, иначе бы вообще говно-ситуация была, потому что пришлось бы бежать к Акаме, чтоб заштопал, а Иллидан ну точно бы узнал про это. Не поверил бы он мне, даже если бы я на его глазах — хах, глазах — порвалась. Приходилось быть максимально осторожной. И — слава Элуне — за это время я даже не треснула. Либо удача наконец повернулась ко мне лицом, либо моя чрезмерная осторожность помогла. — Госпожа. — Меня потрясли за плечо, вытаскивая из очень крепкого и сладкого сна. Голос, с очень знакомым акцентом никак не мог замолкнуть. — Нам пора, госпожа.