Зверь

      В пустом коридоре слышались только наши с Лизой громкие шаги. Подруга шла, громко возмущаясь, пока я слушала её вполуха. — Если бы не геометрия, я бы, наверно, без троек закончила, — вздохнула Лиза, — но Петровна в конец охренела! — она возмущалась, активно жестикулируя руками.       Многим из нас в этой четверти выставили тройки по алгебре, я в их числе, но после череды скандалов с учителем, я уже совсем разуверилась в том, что могу получить четыре. И ладно.       Из залитой солнцем лестницы, отдаваясь эхом, послышался лёгкий звук стука каблуков. Я обернулась через плечо, как балерина в спектакле, пытаясь сделать это незаметно для Лизы, чтобы посмотреть кто это. Сердце ёкнуло, когда в темном коридоре появилась знакомая вытянутая, как струна, фигура.       Она шла от нас, куда-то торопилась, но на миг обернувшись вокруг себя и заметив нас, резко вскинула голову. Я напугалась, во-первых, она нас искала, во-вторых, она нас нашла. — Лиза, Света, — позвала она, направляясь к нам.       Лиза дернулась, поворачиваясь сначала на голос и, закатив глаза, посмотрела на меня. Она быстро догнала нас, и, не церемонясь, взяла меня под руку, перекрещивая наши руки в районе локтей. Я окоченела, когда почувствовала, как её тугая мосластая рука упирается мне в бок, но она, кажется, и не замечала этого, и шла рядом с нами, разговаривая. Она торопилась и это чувствовалось в её поведении, но с момента касания у меня мир как будто шёл в четыре раза медленнее, потому что я шла, и видела всё, мозг цеплялся за любую информацию, стараясь отвлечься от осознания касания, но это было невозможно.       Я видела всё: то, как шаркают её тонкие ноги в балетках по полу, как она жмёт пальцы, что-то говоря Лизе, а я смотрела на это в таком шоке, что когда поймала на себе взгляд подруги через белокурую голову Лисы, поняла, что выгляжу крайне жалко.       Да, я была испугана, в шоке, в панике. Когда Ольга Михайловна повернулась на меня, я мгновенно, дёрнувшись, подняла глаза, слушая её, она говорила короткими фразами, но я слышала буквально каждый её вдох между фразами. — У вас в классе несколько людей контрольную не написали, Платонова всякая, Мишин, — она шла расслабленно, немного шаркая ногами в балетках по полу, — Передайте им, чтобы пришли и написали, хорошо? — она посмотрела на нас обеих по очереди. — Мишин ещё тут, можем позвать, — первое, что пришло мне в голову. Она посмотрела на меня так, как будто я сумасшедшая. — Сегодня я не готова их видеть, завтра пусть напишут, устала я, — мы не заметили, как дошли до её класса, в который она мгновенно завернула, уходя. Мы остановились, глядя, как за ней закрылась дверь, оставив нас в кромешной темноте. — Видела бы ты своё лицо… — послышалось сбоку от меня. — Заткнись, — почти сразу же я ответила, встряхивая голову, будто от тяжёлых мыслей, поднимая руки, — Просто заткнись, — почти приказываю я, быстро уходя в сторону раздевалки.       Громкий смех раздался мне в спину, и, господи, как я рада, что она не видит меня сейчас, потому что я готова была провалиться сквозь землю, щёки горят (полыхают!) адским огнём. — Хор, хор, — я собирала двадцать детей из первого класса, которые начали разбегаться, а их номер был следующим, — Первый б! — рявкнула я, на меня поднялись двадцать маленьких испуганных глаз, — Стройтесь!       Они вышли, слава богу вышли, поют. Дальше за них отвечает учительница музыки. Школьные концерты — это ад для активистов. Почему, почему не могла взять кого-то другого? Я не хочу быть тут, я должна быть в другом месте! И как только мне удаётся попадать под горячую руку завуча, что я каждый раз получаю задание организатора концертов?!       А Ольга Михайловна тут? Встаю на цыпочки, оглядывая первые ряды, где сидят все учителя. Её нет там, где же? Тяну шею как гусь, смотрю по сторонам, вдоль стен и в самом зале. Глаза как маятник раскачиваются из стороны в сторону. Петровна тут, Вера Ивановна сидит рядом с завучем, что-то обсуждают…       Вижу. В дальнем углу между дверью и пианино, она сидит, закинув ногу на ногу, отдельно ото всех и, как всегда, подняв свой нос, глядит из-под полуприкрытых век на сцену. Она тут. И что мне с того?       Я стою тут просто так, но когда я посмотрела на неё, её чуть прищуренные глаза и улыбку, которая едва тронула её губы, она была больше похожа на ухмылку, но всё-таки улыбка, мне почему-то захотелось работать. Захотелось, чтобы дети ошиблись, чтобы сбились, и я могла бы им подсказать, что я тут стою не зря, что работаю… чтобы она меня заметила, посмотрела и, как всегда, улыбнулась а-ля «а вот и ты».       Смотрю на детей и на неё, разрываюсь между этими двумя огнями. Я самый настоящий наркоман. Это неправильно, хотеть что-то делать ради кого-то, хотеть её внимания. Она же мне никто, и я ей никто, а я чего-то жду.       Дверь, рядом с которой я стояла, громко и отчётливо хлопнула, заставляя меня дёрнуться, резко выпрямляясь, и, потерявшись, начала оглядываться по сторонам, ища причину хлопка. Оглядываюсь, в надежде заметить кто вышел. На вид всё как есть… смотрю на тот заветный стул около пианино. Пустой — это она вышла.       Протискиваясь сквозь людей, пропихиваясь между спинами и отодвигая головы я шла, то и дело роняя свои листки со сценарием или убирая сбившиеся вперёд волосы. Я иду за ней просто так, потому что хочу.       Нет, я выйду только посмотреть, посмотрю и вернусь, уверена там всё хорошо, позвонили или ещё что. Ради бога, я чувствую, что делать это не должна, что я вот-вот перешагну ту грань, которому перешагивать нельзя.       Вот уже и дверь.       За спиной с хлопком закрывается дверь, и громкая музыка остаётся в соседнем помещении. Заворачиваю по лестнице наверх, громко шлёпая пятками балеток по ступенькам, все на концерте, поэтому этот звук кажется оглушающим в хрустальный тишине. Взбегаю вверх по лестнице, проскакивая в коридор второго этажа.       Только выйдя на лестничную площадку, снова запрыгивая назад, бумажки в руках предательски мешают, я снова выглядываю. Замираю, стараясь не дышать. На фоне окна, из которого светит яркий жёлтый свет, видна тонкая черная фигурка, уверенно идущая вдоль стены.       Мой тонкий хвостик соскальзывает с плеча вниз, я резко его убираю рукой за ухо, бумажки выскальзывают из-под подмышки и летят на пол, разлетаясь по полу.       Черт. Черт! ЧЕРТ!       Падаю на колени, спихивая всё в сторону, из коридора дрожащими руками. Нет, нет, нет, хоть бы не заметила! Собрав всё в одну кучу на полу, начинаю складывать в одну стопку, чтобы подняться, но дверь передо мной распахивается, и я вижу это лицо, чуть вытянувшееся в удивлении. — Гришина? — она тяжело сглотнула, опуская веки и глядя на меня. — Ольга Михайловна, — я поднимаюсь с колен, убирая за ухо растрёпанный хвост, — я…       Я не успела договорить, когда она резко изменилась в лице, дернувшись всем телом, и поднимает руку к лицу, захлопнув дверь между нами. С той стороны послышалось несколько торопливых шагов, но через секунду воцарилась полная тишина. Только стены немного дрожали от громкой музыки, которая грохотала на первом этаже в актовом зале. Приоткрываю дверь, заглядывая внутрь. Можно ли мне это сделать? Интерес и желание решили всё за меня, и я проскальзываю внутрь. — Ольга Михайловна? — делаю несколько шагов в её сторону вдоль стены в темноте, — Вы…       Воздух исчезает из легких в одно мгновение, когда я вижу эту картину: костлявая рука с тонкими мосластыми пальцами цепляется за стену, пока потяжелевшая голова женщины опустилась между плечами вниз. Чем-то пахнет.       Обхожу её вокруг, и смотрю ей в лицо. Бледная, с широко открытыми глазами она стоит, тяжело дыша. Опускаю взгляд вниз и тут же поднимаю, волна дрожи поднимается от самых ног до кончиков волос. Чувствую, что мой хвост на затылке встал дыбом. Ей стало плохо.       Что делать? Что делать?! Мы стоим секунду, но такое ощущение, как будто мы тут уже год. Она не спускает глаз с меня, а я боюсь снова взглянуть ей в глаза. — Вот же блин, — вырывается у меня, когда я снова смотрю на это всё. — Можно было бы и без комментариев, Гришина, — протягивает она, выпрямляя спину. — Нет-нет, я хотела… — тут же перебиваю сама себя, как вдруг соображаю, что надо бы помочь, раз уж нас тут двое, — Идёмте, — не спрашивая разрешения и вообще не каких-либо знаков, беру её под руки и мы заворачиваем в туалет.       Держу её руку, и чувствую, как дрожит все её тело от кончиков пальцев рук до ног, на которых она еле стоит, это нормально после такого, но ужасно неловко из-за осознания того, что я снова попала в такую ситуацию.       Оказавшись рядом с унитазом, оставляю её, начиная метаться по кабинкам в поисках бумажных полотенец. Найдя какие-то несчастные огрызки, заглядываю в злосчастную кабинку. Лиса сидит на полу, опустив голову на сложенные крестом руки. При виде этой картины, меня шмонает внутри собственного тела от пяток до головы из правой руки в левую и в обратную сторону. Я не должна тут быть, почему я, что за волшебный туалет? Я должна ей помочь, но не должна тут быть, не должна это видеть, всю жизнь считая учителей верхом человека, идеалом во многих отношениях, полный слом всех убеждений происходит буквально в одну неделю, с треском и грохотом, я уже не помню обычной школьной жизни, как теперь спать буду по ночам? Я ещё от прошлой нашей встречи не отошла, а тут новое! — Чего стоишь? — тихий голос вырвал меня из размышлений, я не заметила, как она подняла голову, глядя на меня. — Вот, — протягиваю ей полотенца, снова вставая над ней. Что дальше? — Пойду позову медсестру, — почти вылетаю из туалета, когда за спиной раздаётся тихое «нет».       Резко разворачиваюсь. Какое нет?! Нужна помощь, нужны люди, я одна с ума сойду! Снова появляюсь в дверном проёме кабинки с повинной головой, глядя на женщину, поднявшую голову. — Не надо никого звать, просто принеси воды и мою сумку, — она подняла руку, указывая в сторону класса, — И это… — я снова заглянула внутрь, — увидишь кого, не говори никому, хорошо? — я кивнула, выбегая в коридор.       Я шла быстрым шагом, иногда переходя на неуклюжий бег, иногда на очень быстрый шаг. Забываю дышать, снова горят щёки. Вхожу в открытый кабинет, начинаю шариться по полкам в поисках бокала. Тут так много вещей, что раскидываю в стороны тряпки и всё остальное, не могу найти, открываю шкафчик над раковиной, тут одни средства для мытья всего на свете. Да где же?!       Я сама вызвалась, должна принести, а не принесу, она наверно разозлится. Как я оказываюсь в таких ситуациях? Страшно подумать, что такой произойдёт ещё раз, а ещё хуже осознавать то, что каждый следующий такой случай хуже предыдущего. Если бы я могла исчезнуть, рвануть в другую школу, или куда угодно, чтобы просто разорвать все связи с этой школой, классом, учителем я бы это… наверно не сделала. Уроки Ольги Михайловны я люблю всё-таки больше, но люблю такими, какими они были раньше, а не то, во что они превратились сейчас. Наши уроки химии превратились в уроки выживания. Это, конечно хорошие умения, но, пожалуй, я не готова к ним. После алканов и альдегидов резко на оказание первой помощи? Да уж, замечательно.       Щелкнул замок за спиной и в классе появилась она. Лиса пришла сюда сама, видимо очень долго копаюсь, потому что она сама прошла ко мне и, открыв одну из полок, в одно движение достала оттуда бокал, засовывая его мне в руки. — Наливай, — её голос был низким и тяжёлым, она, опираясь о парты, шла к своему столу, и, перегибаясь через него достала свою сумку.       Подаю её бокал, когда она опускается на стул за первой партой, тяжело выдыхая. Стою напротив неё, в полном молчании, сложив руки перед собой, и не спускаю взгляд с её белой макушки с жидкими волосами. Она выпила таблетки, закинув их себе в рот, и сидела, вертя в руках бокал. Я посмотрела на её трясущуюся с бокалом руку и подумала о том, чтобы вообще не мешало бы хотя бы пару дней прожить без происшествий. Она подняла на меня глаза, насмешливо выдыхая, заметив в моих глазах немой вопрос. — Прости за это, сама не знаю что это, — выдохнула она, глядя на своё отражение в бокале. — Вчера съела персик немытый… — она размышляла больше для себя, чем для меня, пока я как истукан стояла над ней, вместе с ней ища оправдания этому, — Или сырки просрочились? — она приподняла руку, задавая этот вопрос самой себе, — В общем не знаю, — выдохнула она, роняя голову на руку, и глядя на меня исподлобья, как ученики смотрят на злого учителя, — Жутко? — вдруг спрашивает она у меня, жалостливо вытягивая брови.       Жутко? Да, жутко, но прямо так сказать я не могла. После третьего позора передо мной за эту неделю, мне больше хотелось её пожалеть, чем высказать всё, что есть. — Всякое бывает, — пожимаю плечами, глядя куда-то в сторону. Она усмехнулась, складывая руки перед собой. Я чувствовала себя неловко оттого, что она сидела и была мне по пояс, в то время, как я смотрела на неё сверху вниз. — Мило с твоей стороны.       Ужасно. Смотрю на неё и кажется, что это совсем другой человек, что это не наша Ольга Михайловна, не наша Лиса, а какая-то другая, которую я не знаю, но очень хочу узнать. Эта тонкая вуаль, которую она соткала из оригинальных шуток, из строгих взглядов и заманчивых предложений спала и появилась совсем другая женщина, с проблемами и ошибками, и мне нравилось то, что я вижу её по-другому, но было, было у меня это ощущение, что я лезу не в своё дело. — Пусть это останется между тобой и мной, хорошо? - вижу этот взгляд.       Полный доверия и надежды. Я и не собиралась никому рассказывать, такое расскажешь — или не поймут или засмеют, а даже если поймут, то скорее всего ещё очень долго будут бросать презрительные взгляды. — Конечно, — вздыхаю, кивая головой. — Спасибо, Свет, — она встаёт, складывая всё разворошённые вещи по местам, пока я стою, как дурочка и смотрю на это. Она поворачивается ко мне, и смотрит так, будто чего-то ждёт. На мой немой вопрос, последовал ответ, — Тебя на концерте не потеряют?       Чёрт!