Зверь

      День в школе начался сумбурно. Казалось, что всё как обычно: урок, звонок, гам в коридоре, смешки и переписки в телефоне, который лежит под пеналом, но мне прямо не сиделось. Сегодня была химия. Эта чертова химия, на которую мне смотреть не хотелось. Что делать, что говорить? Как смотреть лисе в глаза и не краснеть?       Я теребила свой хвост как могла, пока, сидя на информатике, смотрела в окно. В чем сегодня придет Лиса? Как посмотрит на меня? О чём она думает, интересно? Уж вряд ли она всё забыла или думает, что всё нормально, потому что у меня уже голова кружится обдумывать это.       Лиза ещё сегодня не пришла. С самого утра одна за партой сижу, а хочется утопиться. Поэтому на переменах вместо обычных разговоров, я шаталась по школе, озираясь по сторонам.       Было очень много людей, как и бывает в дни, когда год недавно начался, и вечно болеющие ещё не успели заболеть, поэтому шум стоял как на трибунах футбольного поля. Единственно тихое место, где можно было присесть было около приёмной. Надо было написать Лизе и узнать где она шатается и почему сегодня мой амиго не пришел в школу.       Я плюхнулась на лавочку, открывая телефон. Мои ноготки застучали по экрану. «Ты где?»       Не замечаю, как палец оказывается во рту и через секунду начинаю грызть ноготь, глядя на значок онлайна рядом с ником.       Прочитала. Пишет ответ. «Я в больничке» «Диспансере» — вдогонку пришло объяснение. «Заранее бы сказала» — печатаю ответ, вся скрючиваясь над телефоном, грызя ноготь. «Чем бы это помогло?»       Отвечать я не стала. Цель была достигнута, поэтому дальнейший диалог не имел смысла, поэтому я выключила телефон с характерным щелчком и подняла глаза. И встретилась взглядом с ней.       Лиса стояла около двери напротив, разговаривая с директором. Она только зашла, потому что пальто было всего лишь расстёгнуто, а шарф висел на плечах, прикрывая её тонкую спину. Она держала руками в перчатках сумку, и как только увидела меня, сверкнула своими глазами на меня, так, что я в одну секунду поняла, что она хочет.       Я вытащила ноготь, который грызла, изо рта, отводя взгляд в сторону. Ольга Михайловна стояла около приемной и разговаривала. Я пыталась смотреть куда-то ещё, но взгляд сам тянулся к ней, и я то и дело поглядывала на неё.       Это продолжалось. — Гришина, — раздалось, как только я в очередной раз отвела взгляд, — Я не картина чтобы мной любоваться, иди на урок, — она прошла мимо меня, прижимая к себе плечи, чтобы не задеть никого.       Господи, да. Она, кажется, знает всё и даже больше и, ей богу, я не знаю, как скрыться от её глаз. Ведь у меня в голове нет даже четко выраженного желания, я просто как ребёнок, который не может оторваться от мультика, который ему нельзя смотреть.       Спрыгиваю с подоконника, расправляя юбку и фартук. Я пошла в класс, даже не потому что вот-вот прозвенит звонок, а просто потому что нужно слушаться Лискову. Я не знаю, как и почему, но когда она смотрит на тебя своими серо-голубыми глазами, ты не можешь не слушаться, потому что ты точно видишь в этом взгляде из-под тонких бровей, что будет хуже.       Проскакиваю мимо приемной директора, где минуту назад стояла Ольга Михайловна и спотыкаюсь в своих лучших традициях на ровном месте. Ноги завязли в чём-то и я полетела на пол, в пустом коридоре громким стуком отдался удар моих костлявых коленок о плитку. — Ай, — я тихо вскрикнула от боли, хватаясь за ушибленное место. Почему-то в мосластые места особенно больно, поэтому колено начало ныть, вместе со всей ногой.       Прозвенел звонок. Класс. Опоздала. Убираю руки от коленки, смахивая волосы назад. Что-то липкое мазнуло по лицу. Правая ладонь вся была в крови. Я разодрала коленку об плитку и измазалась вся в собственной крови. Блеск.       Поднимаюсь, ища глазами под ногами причину аварии, и вижу полупрозрачный легкий шарфик обвился вокруг ноги и зацепился за плитку.       Стараясь не порвать его, тихонько поднимаю, глядя на тонкую струящуюся ткань. Она такая легкая, что я даже не заметила, как она обвилась вокруг ноги. Беру его в руки, в нос сразу же ударил резкий аромат духов, и мгновенно в ушах раздаётся дикий звон. Это ведь Лисы шарф. Тонкая и легкая ткань просто соскользнула с её плеча, когда она проходила мимо меня, что она даже не заметила.       А так приятно пальцам трогать. Такая приятная на ощупь, и в самой середине узла даже ещё теплая от кожи. Надо вернуть! На урок это не потащишь, здесь не оставить, надо отнести.       Мне даже в голову не приходило, что я уже на десять минут опаздываю, или что у меня тонкая струйка крови прямо до щиколотки уже дотекла и пропитала колготки, почему-то мысль о шарфе стала на первое место в моей голове. И я пошла настолько быстро, насколько могла в сторону лестницы.       Я вышла на площадку, тут было сильное эхо, и я слышала, как гулко отдаются шлепки моих балеток о пятки. Тут пахло краской, в подвал завезли стройматериалы, и я старалась идти побыстрее, пока голова не начала кружиться, хотя ощущение тяжести в ней уже было. Хотя возможно это и из-за коленки, потому что она болела. Ощущение было такое, как когда ударяешься об что-то и прямо в нерв, так что ноет вся конечность ещё полчаса. А тут до крови, прямо костью, так ещё и я иду, а не отсиживаюсь.       Я прошла один пролет, и повернув, подняла глаза от ступенек. Немой страх. По ногам пронеслась горячая волна, они подкосились, начиная дрожать. На верхней лестничной площадке стояла, прислонившись к стене Лиса, и бросив сумку и книги, которые ей в процессе разговора дал директор, держалась за грудь.       Я протрезвела от запаха краски мгновенно и уже через пару секунд была рядом с ней. Она выглядела неважно. Особенно жуткой была рука, которой она держалась за грудь, потому что она была настолько напряжена, настолько крепко вцепилась в блузку, что казалось вот-вот её порвет. — Ольга Михайловна, что с Вами? Вам плохо? Мне позвать кого-нибудь? — я вертелась вокруг так, как будто на моих глазах она загорелась, а у меня под рукой нет ничего, чем можно все это исправить, и я лишь бегаю, как полоумная, задавая вопросы в никуда. — Нет, всё в порядке, такое бывает, — ответила она, видя, как я на неё смотрю. Её голос упал, она говорила очень напряжённо.       Мы встретились глазами и её взгляд как будто сам за себя говорил: «чего встала, что тебе надо?»       Она выпрямилась, так, как будто всё в порядке, но не опустила руки, и посмотрела на меня уже совсем другим взглядом. Так, словно я что-то у неё спросила, а она сделала одолжение, выслушав.       Но через секунду её лицо расслабилось, и она сделала шаг вперёд, постукивая каблуками сапог, вставая ко мне полубоком. Окинув меня взглядом, она сглотнула. — Собери, пожалуйста, мои вещи и ко мне в класс, — она прошла вперёд, пока я бросилась на колени, собирая в охапку и сумку, и книги.       Когда я зашла за ней, она уже сняла пальто и стояла около раковины, допивая стакан воды. Заметив меня краем глаза, она указала рукой на стол, чтобы я всё сложила туда.       Я свалила эту гору туда и встала, ожидая дальнейших указаний. На моих глазах она постояла минуту у раковины, оперевшись на её край, потом развернулась и постояла ещё немного, подперев рукой спину, осматриваясь. Затем выпрямилась, одергивая пиджак и окинув меня взглядом, прошла к своему столу. — Свет, — я сконцентрировалась на ней.       Она сидела за своим столом, глядя на меня. Сегодня на ней был очень красивый пиджак необычного покроя с толстым ремнём, в котором она казалась особенно тонкой и длинной. И сложив свои худые руки на груди, она смотрела куда-то сквозь меня. То ли слова подбирала помягче, то ли решалась что сказать.       Хотя я знала, что она скажет. Я и сама это понимала. Вся эта история, как и другие наши впрочем, не для чужих ушей. Наконец, она глубоко вздрогнула, поднимая глаза на меня. — Спасибо, — коротко сказала она, бросая взгляд на вещи, которые я принесла. Я кивнула.       Это всё? Всё, что она хочет мне сказать? Господи, моё общение с ней превратилось в сущий кошмар, а она говорит мне «спасибо» и всё? — С вами всё хорошо? — тихо осмеливаюсь я, когда она начинает ходить мимо меня, раскладывая всё по местам, так, словно я отвлекаю её от работы.       На моём вопросе она резко остановилась, повернулась, и в её лице застыл немой вопрос: «это ты мне?» — Ты вроде девочка взрослая, а простые вещи не понимаешь, — вздыхает она. И я не понимаю, что она имеет ввиду? Она злится, или шутит, или злорадствует, — Гришина тебе сколько лет? — Семнадцать. — А мне раза в два с половиной больше, и я работаю с самыми страшными существами на планете. Сложи два эти факта, — её тон был одновременно и равнодушный, словно я заставляла её разжевывать мне какую-то информацию, и одновременно с доброй усмешкой.       Она смотрела на меня так, как будто эта мысль была очевидной, и только настоящий придурок этого не понимает или не принимает всерьёз. Но как только я поняла, что она имеет ввиду, я раскраснелась так, что казалось вот-вот щеки загорятся.       Это было так очевидно, что я и сама могла это понять. Она всё-таки уже взрослая, да и дети — это существа жуткие, потому что никогда не знаешь, чего от них ожидать. Самое большое зло обычно творят дети, которые считают, что им всё можно, не чувствуя ответственности за свои поступки, потому что всю жизнь за них отвечали родители, поэтому всей полноты ужаса своих поступков они понимают не сразу. И чаще всего причиной всех бед является бедная учительница, чужая женщина, которая седеет раньше времени из-за того, что какой-нибудь мальчишка в очередной раз имеет смелость повысить голос на тридцатилетнюю женщину, которая даже права не имеет ему ответить.       И во всей этой круговерти, когда учитель — это лишь фигура, когда этот человек, как в компьютерной игре, всегда идет по одной модели поведения и ты не видишь в нем других моделей поведения кроме этой, мы забываем, что они тоже люди, и помимо чувств и прочего, есть ещё и физиология.       Она прыснула со смеху, когда увидела, как я начинаю краснеть и как увожу взгляд в сторону. — Да, Гришина… Не думала я, что ты такая впечатлительная.       Да, эта тема была для меня запретной. Я никогда не думала, что учителя старше меня, или что они такие же люди, и тем более мне в голову не приходило, что у них могут быть такие же проблемы, как и у меня. Нет, я это знала, безусловно, но я никогда толком не осознавала того, что она действительно старше меня, причем намного. Как бывает у всех учеников, мне казалось, что она уже родилась такой. Уже в пиджаке и юбке-карандаш, уже с морщинками. Вот такая как стоит передо мной, я появившимся от возраста животиком, тонкими мосластыми руками, тянущимися из укороченного рукава, и сжимая свои кулачки, с синими венами, и ногами в туфлях на низком каблуке. А уж то, что у неё может что-то болеть, и речь не шла, потому что для меня педагоги были идеализированными донельзя.       У меня не было что сказать, потому что я просто не могла, поэтому и не думала, что ей ответить. У меня стремительно краснело всё, поэтому я больше думала о том, как бы не сделать чего-нибудь лишнего. — А ты чего в такое время и не на уроке? — она стояла прямо передо мной, сложив руки на груди. Она положила книгу, которую она держала в руках, небрежно бросив её на стол.       Я вспомнила про шарф, который сунула под фартук, пока несла вещи. — А я… вот… — вытягиваю его из кармашка, так что струящаяся ткань выскальзывает вся, ниспадая на пол. — Эх ты… — восклицает она, — А это что у тебя, боевая рана? — кивнула она в сторону коленки. — Упала, — стою как ребёнок на новый год на стуле и отвечаю какому-то незнакомому человеку на вопросы так, будто это вовсе и не его дело. — Ну ты не торопись так ко мне в следующий раз, — усмехается она, беря шарфик. — вот те на, и тут, — она смотрит на мою руку с запёкшейся кровью, потом на свои шарф… Вижу в её взгляде что-то негативное, но лучше сделать вид, что не заметила. — Сильно ушиблась? — она опускается на коленки, начиная аккуратно отгибать разодранные колготки.       А я стою и молчу. У меня немой шок. Шарфик, её шарфик, который она никому никогда бы не дала даже в руки, как и любую другую свою вещь на полу, в пятнах, она на коленях и ковыряется в моей коленке. Сложив губы в трубочку, дует на место, где отделяет нитки от кровавой кожи, аккуратно прикладывая свой холодный пальчик туда, пачкая и его, и краешек рукава. — Подруга, да тут промывать надо и заклеить, так оно долго кровоточить будет.       Она, опираясь руками на собственные колени, вдруг вскочила и вихрем унеслась в препараторскую. Оттуда раздался крик, чтобы я села и сняла колготки. И хорошо, что она в другой комнате, потому что я снова покраснела как помидор, но что сказано сделала.       Снять колготки это было… это было очень странно, потому что осознание того, что я стою с голыми ногами, что под юбкой у меня не было ничего, кроме нижнего белья, сквозь которое тут же начал проходить воздух, заставил меня поежиться, но я всё сделала.       Через какое-то время она вернулась с водой, полотенцами и аптечкой, и увидев меня, всплеснула руками. — Мне лечь что ли к твоим ногам? — я смотрела на неё, как на сумасшедшую, — На стол садись, а то так я не достану, — она жестом прогнала меня садиться на её стол.       Я пересела, и она, стоя на коленях передо мной, начала ваткой промывать болячку. На коленях. Представить сложно, что её лицо на уровне моего пупка, и что она, не жалея колен, стоит на стареньком паркете, переминаясь с ноги на ногу, то и дело поджимая губы в перерывах между тем, как дула. Я видела, что ей неудобно стоять коленями на этом полу, но она стояла. — Повезло тебе, ещё немного и до кости бы было, — она приложила ватку и вместе с водой по ноге заструилась кровь, - Сейчас будет больно, — предупредила она, и, бросив на меня косой взгляд исподлобья, чтобы удостовериться поняла ли я её, начала обрабатывать рану. — Терпи казак, Атаманом будешь, — смеялась она, не жалея перекиси. Рана пузырилась и нагрелась, — Ну-ка давай, гаврик, скажи мне какой газ выделяется?       Я не ответила, потому что понимала, что она просто пытается меня умаслить, чтобы я не так ныла из-за боли, и, хотя неловкого в этом было больше, чем смешного, но работало, потому что помимо мыслей о коленке в голове иногда проскакивали и другие мысли. — Ну чего скисла так? — она закончила лить на ногу перекись и, промокнув всё полотенцем и засыпав антисептиком, начала расчехлять пластырь, уже стоя на ногах у мусорки, — Это была подсказка, если что, — с улыбкой добавила она, выбрасывая последнюю бумажку в мусорку и шагая ко мне.       Но на полпути замерла, скривившись от боли. Её красивое лицо в одну секунду изменилось, исказившись от острой боли. Её рука снова была на груди. Я в два шага соскочила со стола и была около неё, машинально беря её за локоть и помогая подойти к столу, чтобы опереться на него. — Смотри-ка, раненая живее здорового скачет, — отдышалась она, все ещё не опуская руки. Она отлепила от пальцев пластырь, сжатый в кулак, и снова присев, наклеила его, разглаживая края, — Ну всё, скачи отсюда, через три урока встретимся, — она похлопала меня по плечу и с вымученной улыбкой пошла к себе за стол, тяжело опускаясь за него.       Я смотрела на это ещё какое-то время стоя в дверях, когда она, заметив меня, нахмурила брови и резким хлопком выпроводила меня, потому что она удивительно быстро могла с весёлых шуток и улыбок перескочить в режим медузы Гаргоны.