Зверь

      Я ждала урока с нетерпением. Больше всего потому что мне нужно было точно знать, что Ольга Михайловна в порядке. Я не знаю почему, но мне было важно это знать, важно, чтобы она приходила и вела у меня уроки, чтобы я смотрела на неё, а она или злилась как обычно, что я не пишу, или шутила, что я как-то не так опять на неё посмотрела, но мне это было нужно.       Я то и дело поглядывала на часы, постукивая ручкой по столу, или притопывая каблуком, скорее, скорее, сейчас, сию минуту. Когда звонок? Когда конец урок? Какой сейчас идёт урок? Первый, второй? Уже четвёртый? Осталось совсем немного. Один, два? Перемена? Сорок пять минут и ещё пятнадцать перемена, да, да, ещё…       Стоп. Что за паранойя?       В тетради ничего не написано, хотя идёт уже вторая алгебра по счету, а я как сумасшедшая сижу, трясусь. А вокруг такая тишина. Я не слышу буквально ничего, в то время как меня слышат все. Все мои вздохи, постукивания и пощелкивания — всё это теперь достояние общественности. Смотрю по сторонам, вертя своей большой головой на тонкой шее, вижу, что все смотрят на меня в ответ, и понимаю, что всё их внимание приковано ко мне. Голова сползает под тонкие ладони, которыми я прикрыла голову. Какой позор…       Бросаю взгляд на часы сквозь пальцы. Ещё немного. Сейчас уже конец и мы поднимемся наверх.       Уже стоя около кабинета, я смотрела на закрытую дверь, то и дело ждала, что она вот-вот откроется, но она всё никак. Заветная ручка не двигалась и у меня уже голова начала болеть, от того, что я вижу воображаемые движения ручки. Как она подёргивается, словно с той стороны её кто-то дернул или дотронулся. — Зайдите, доску помойте, — вдруг раздалось из-за приоткрытой двери, которая тут же захлопнулась. Это её голос. Она в порядке. Увидеть. Теперь оставалось её увидеть и я даже не знаю, почему мне было так это важно. — Кто дежурный? — раздалось из толпы. — Сегодня первая парта, Вик, иди! — Сегодня не я, я была позавчера, сегодня вы, иди. — Никуда я не пойду.       Все валили это друг на друга, кто-то отмалчивался, кто-то вступал в спор. Я стояла к двери ближе всех, и когда этот спор уже перешёл на личные оскорбления, я не выдержала, и рванула ручку, захлопывая за собой дверь. В обычный день я бы этого не сделала, стоя в стороне, и глядя на всё это издалека. Лизка бы отговаривала меня это сделать, да и сама бы я не стремилась, а сегодня… Сегодня мне принципиально было это сделать, потому что никто бы меня не осудил, и я бы удовлетворила свои желания.       В классе было тихо, очень тихо. В подсобке слышался звук того, как Лиса что-то делает с посудой, то ли чая себе наливает, то ли что-то ещё. Позвякивали керамические бокалы, постукивали ящики и каблуки, скрипели половицы. Я предельно тихо поставила портфель на парту, чтобы, не дай бог, нарушить эту тишину, не потому что я боялась, а потому что здесь было слишком тихо. И если бы я решила что-то грохнуть, об этом бы узнал весь мир.       Я подошла к раковине, на которой обычно лежали тряпки, но не нашла ни одной. Осмотревшись по сторонам, я вообще их не увидела. Страх и паника. Пусть я не была замешана в этом исчезновении, но в реальности, я встала в такой тупик, к которому меня жизнь не готовила, и я была готова метаться по сторонам, искать эти тряпки.       Из подсобки раздались шаги, и хоть я и не делала ничего криминального, я очень боялась, что сейчас она выйдет и начнёт меня ругать за что-то.       Но ещё больше я боялась, хоть и страх этот был не обоснован, что с ней будет что-то не так. Я не знаю, что могло бы быть с ней не так, но отчего-то я этого боялась, поэтому каждый шаг, который я слышала, отдавался в моём пустом сознании, и тикал, как счетчик на бомбе, как огромные часы, отсчитывающие время до конца.       Шаг, ещё один, и ещё, скрипнула дверь и… Ничего. Она стоит передо мной, в том же пиджаке, тех же туфлях и с теми же мосластыми руками, в тонких костлявых пальцах держа бокал. Я смотрела на неё снизу до верха, и когда мой взгляд поравнялся с её, я поняла, что нет причин для паники и всё хорошо.       Она смотрела на меня, как на обычную ученицу, которая потерялась, а она ждёт вопроса, чтобы сказать мне на него ответ. Хотя в сущности, её лицо ничего не выражало. Лишь только её правая бровь чуть дрогнула, поднимаясь вверх. — А где тряпки? — Посмотри на окне, — кивнула она в его сторону, проходя мимо меня к стеллажу.       Я действительно нашла их там и с облегчением начала мыть доску, просто потому что эта часть своей жизни я знала хорошо. Официальную часть. И я благодарю бога за неё, просто потому что это часть моей жизни была самой простой, потому что умные люди написали к ней правила, которые нужно было соблюдать, а для подростка, на сломе всего что есть в его жизни, когда он переходит во взрослую жизнь, нет ничего нужнее, чем территория, где он знает, что делать и может расслабиться. — Так и знала, что это будешь ты, — послышалось из заднего угла класса, где Ольга Михайловна сделала глоток чая, и, поставив кружку на полку, начала искать нужную книгу.       Я обернулась на неё через плечо. Что мне нужно было ответить? Да, кто же это мог ещё быть? Это моя жизнь и никто иной, кроме как я не мог в ней быть, и поэтому я вошла сюда, потому что я так решила, и сейчас говорю с ней тоже я, потому что и этот разговор и сама Лиса — это часть Моей жизни. — Никто не хотел мыть доску, — не зная за что, оправдывалась я. — А ты захотела, — утверждающе воскликнула она, вытаскивая какую-то книгу с полки, и начиная её листать. — Октябрёнок ты мой, скажи мне… — она на секунду замолчала, делая глоток чая.       Почему октябрёнок? Это же маленькие дети. Первоклассники. Почему она назвала меня малышом. Я для неё малыш? — Да? — я обернулась на неё, глядя через плечо и дернулась, оттого что ноги подкосились.       Под коленками задрожало, и я схватилась рукой за стену, подсознательно ища укрытие, но ещё через минуту бросилась к стеллажам, где, прислонившись к ним спиной, плавно сползала вниз Лиса.       Когда я оказалась рядом с ней, у неё уже глаза закатились, и она бессильно сползла на пол по стене. В один миг земное притяжение победило трение, и она резко соскользнула вниз, окончательно оказавшись на полу.       Боже, боже, что делать? Давай. ОБЖ. Что мы знаем? Проверить сердцебиение. Нет, дыхание. Сердцебиение и дыхание всегда идут в комплекте. Я наклонилась, чтобы приложиться ухом к её носу. Он был холодный, и я вздрогнула, когда моё горячее, покрасневшее ухо коснулось холодного кончика её носа. Секунда молчания и моё ухо опалило горячее дыхание. Хорошо, дышит, это просто обморок?       Так, её не тошнит, и… Всё. На этом мои знания заканчиваются. Вот чем опасно быть музыкантом. Я знаю, как построить вводный септаккорд, но не знаю, что делать, когда человек падает без сознания.       Стою перед ней на коленях, в панике, мечась глазами и слушая дыхание.       Выйти, позвать на помощь? Что начнётся… Там весь мой класс и если они увидят Лису без сознания, травли ей не избежать. Самая страшная во всей школе и без чувств прямо у них перед носом. Даже если они не успеют сфоткать, а они сфоткают, это уж наверняка, то припоминать ей будут до конца жизни. Но и не позвать нельзя, что будет? Что делать? А делать надо, быстро, здесь, сейчас! — Дышу, дышу, — сипло раздалось мне прямо в ухо со слабой усмешкой. Я подняла голову.       Я и не заметила, как она очнулась. Открыла глаза и смотрит на меня, не поднимая головы. Мне нечего было сказать, поэтому я молча смотрела на неё. Я выглядела как неуверенный оленёнок, сидя над ней, и, вытянув шею, гляжу в её лицо.       Лиса вздохнула, поднимая глаза к потолку, она всё также лежала, в такой же расслабленной позе, в какой упала и не шевелилась, только дышала. Глубоко и тяжело, я слышала, как растягивается ткань у неё на груди и как сильно она втягивает носом воздух. Она сделала несколько глубоких и тяжёлых вдохов, а потом снова опустила взгляд на меня, всё так же не поднимая головы с пола. — Помоги мне, — она начала неуклюже подниматься, сначала на локти, потом села. Мне было неловко её трогать. Я одновременно и хотела, и не хотела, и была готова хоть на руки её подхватить, и одновременно осознавала интимность этого всего.       Когда она встала на ноги, она ещё опиралась на моё плечо, причем довольно сильно. Она практически висела на нём, и я видела её провальные попытки встать ровнее, но у неё не получалось. Не потому что у неё не было сил, а потому что ей было больно. Ещё с утра у неё болела грудь, и сейчас я точно знала, что именно эта боль, вернувшаяся с новой силой, не даёт ей распрямиться до конца. И я видела её лицо, которое было в паре сантиметров от моего, слышала это сбивчивое и дрожащее дыхание, которое точно доказывало наличие боли.       Она пошла к своему столу, где висела её сумка и, сев там, она начала командовать мне подать то или се. Я металась как полоумная, хватая вещи и принося их. Я не знала, почему я это делаю, но каждое её слово отдавалось внутри как команда обязательная к исполнению.       Прозвенел звонок, когда она допивала стакан воды, запрокинув голову, и откинувшись боком на стул. Никто не входил, пока она не разрешит, поэтому мы все ещё были вдвоём. — Открой дверь, запусти их, — поставив стакан, махнула в сторону двери рукой она. — Вы что урок собираетесь вести? — я негодовала, стараясь делать акцент на каждом слове. — Нет, устрою ралли, — цокнула языком она, злостно мотнув головой, — А что ещё, Гришина? — Да Вам нельзя, а если Вы на уроке упадете ещё раз? — Может быть я сама решу, что мне можно, а что нет? — со злостью сказала она, вглядываясь мне в лицо с видом победителя. Мне нечего было возразить, потому что спорить с ней я была не готова. — Открой дверь, — мотнула головой она, устраиваясь на стуле так, чтобы было удобно.       Я послушно подошла, распахивая дверь, когда это стадо одиннадцатиклассников застыло на пороге под её злостным взглядом. Она молча смотрела на них, пока первые, кто был ближе всех к нам, ежились и дергались под её взглядом. — Сегодня важный урок, но я не успеваю его провести, мне нужно срочно уйти… — я дёрнулась, переводя взгляд на неё.       Она смотрела на класс, говоря это, но я знала, что она видит меня и мою реакцию, поэтому в процессе разговора спокойно кивнула, закрывая глаза, давая мне понять, что у неё все под контролем. — Поэтому можете быть свободны, на следующий урок конспект и задания после параграфа, буду спрашивать!       Не прошло и минуты, как мы остались вдвоём. Я все ещё боялась что-то сказать, потому что она казалась мне не в настроении, но, когда мы остались одни, она начала вставать, опираясь рукой на спинку стула, посмотрела на меня. — Ты свободна? — она сделала несколько шагов ко мне так, что её низкие каблучки постукивали едва слышно по полу. Я кивнула. — Не поможешь мне? — А вы куда? — вырвалось у меня, когда я помогала ей надеть пальто. — Куда, куда, — передразнила она меня, — Домой. — Вам надо в больницу, — настаивала я.       Я с легкостью могла представить, как она вот так же отключается дома, пока готовит еду или в ванной, и что-нибудь случается, да или просто вот так упадет и не очнётся. Я не хотела с ней спорить, правда, потому что с ней никто не спорит, но как любой порядочный гражданин мира, мне нужно было повлиять на это. Она должна была быть в порядке, не только потому что я хочу этого, но и потому что благополучие любого человека важно. — Свет, — её тон был нечто средним между злостью и добротой. Она выдохнула. — Спорить прекрати со мной, — она огрызнулась, стрелка на шкале её эмоций колебнулась в сторону злости. — Я сама вам вызову карету… — я предприняла попытки переубедить её… Все-таки. — С тремя лошадьми в придачу? — попыталась она свести этот разговор. — Скорой помощи, — я закрывала дверь ключами, которые она мне вручила. — Давай на чистоту, я в порядке. — Я вижу. Я вызываю такси, и Вы едете в больницу, — я уже достала телефон. — Ишь какая, — улыбнулась она. Гнев сменился на милость, она поняла, что спорить бесполезно. — Свет, если я сейчас слягу, то это, скорее всего, надолго, а у вас середина четверти, подожди хоть до каникул.       Я подняла глаза на неё. Пусть она уже идёт. Но она все ещё бледная как смерть, все ещё не разогнулась до конца, все ещё сбивчиво дышит. До каникул ждать нельзя. Нет. — Если Вы не поедете сами, я пойду в приёмную и Вас отправят оттуда. — Шантаж! Бесстыжая, — когда она такая она совсем не похожа на себя.       Через полчаса за ней приехало такси, так как скорую помощь она отказывалась вызывать в школу, чтобы никто не знал. Я продолжала сидеть с ней, до приезда машины, и настаивала на том, чтобы поехать с ней, но она отговорила меня. И, запрыгнув в машину, помахала мне из неё рукой.