Зверь

— Отработаете сегодня прогулянный урок, — новость звучала как гром среди ясного неба.       Зачем… Это все идут куда-то не туда, и с каждым разом, с каждым днём, минутой, часом, я все меньше и меньше хочу оказаться рядом с ней.       Бойтесь своих желаний, они могут сбыться! И вот моё сокровенное желание сбывается, а прекрасная сказка оказалась жестокой трагедией. Да, я много раз представляла, как я оказываюсь с ней один на один, где я сильная и самоуверенная героиня. Звучит смешно, зато честно.       А на деле я не герой, а зритель и трус, небольшой заложник действий, и всё что я могу сделать — это смотреть. Нет, я могу погеройствовать, но что она мне скажет? Что подумает? Она же меня к себе не пустит, да и не положено нам оказываться рядом. А сейчас я даже не представляю, как переживу этот дополнительный урок. Как буду смотреть ей в глаза. Да, я нисколько не виновата в этом положении дел, я просто отказывалась быть рядом загадочным образом множество раз, но от этого не легче.       Я даже не знаю, как буду с ней говорить, просто потому что глядя ей в глаза, слыша её голос и аромат, я не слышу и не вижу уже больше ничего, кроме вихря тех сцен, когда мы оказывались в неподобающей обстановке. И как я могу спокойно вести себя по отношению к человеку в отношениях которых мы на грани между личным и публичным. Именно поэтому мне очень хочется исчезнуть и не попадаться ей на глаза.       Именно поэтому, трясясь всем телом, внутри всё крутило и вертело, так, словно у меня какая-то болезнь желудка или кишок, так, что казалось, что меня вот-вот стошнит, и, до боли сжимая лямки портфеля, уверенно шла к выходу.       Дверь уже была так близко, да так, что я уже видела то, как я убегаю с этого урока, впервые в жизни я это делала, но это было невыносимо. Ноги уверенно шагали к двери. Резкая боль в локте, и я уже смотрю не на желанную дверь, а прямо в глаза Ей.       Она молчит, крепко, до белых костяшек, сжав мой локоть, и от неё идет столько силы. Один её взгляд заставляет повиноваться, эти тонко и аккуратно очерченные брови, тонкие белёсые волосы и эти хмурые глаза, в зрачках которых полыхает адское пламя, не меньше.       И я стою как статуя, от страха отнимается всё: ноги, руки, язык. У меня трясутся губы от страха, не в силах ничего сказать, и я только чувствую, как моя бессильная кисть висит, пока её мосластая рука сжимает мой локоть с небывалой силой. — Может объяснишь? — сквозь зубы процеживает она, поднимая брови.       Мне нечего сказать, мне страшно. Я поймана ещё до свершения моего преступления, но это всё равно много. Какого-то чёрта она снова тут, я тут, и больше никого! Все словно вымерли и ей на этом пустом свете словно больше негде оказаться, кроме как рядом со мной! — Кажется у тебя сейчас урок, — злорадствует она, ближе притягивая меня к себе, выговаривая каждый звук прямо мне в лицо, так, что от страха мне приходится жмуриться и отстранятся назад, прогибаясь. — Что ты молчишь? Убежать решила? Где Лиза? Это она тебя подговорила? — Никто меня не подговаривал, — наконец нахожу в себе силы хоть что-то сказать, потому что речь не обо мне или о ней, а о Лизе, потому что о ней или обо мне говорить невыносимо. — Сама бунтуешь? — Не бунтую…       Она на секунду замолчала, ожидая ответа или пояснения, глядя мне прямо в глаза. — Что, покурить решила выбежать? — Не курю я… — это прозвучало как рык, откуда-то взялась странная агрессия и злость, которая была направлена прямо на неё, хотя обычно я крайне миролюбива или правильнее будет сказать… Труслива. — Что Вы пристали ко мне в конце-то концов?! Отпустите, — я дёрнула рукой, вырывая локоть, — Дел у Вас что ли других нет, кроме как рядом со мной тереться?!       Она резко отпрянула, негодующе глядя прямо на меня, и только в этот момент, я поняла, что сделала. Что я сказала, что возмутилась, повысила голос на человека старше меня, умнее меня, выше меня. — Гришина… — почти одними губами произнесла она.       Оно и понятно, она не верила свои ушам. Как и я. Откуда у меня взялись силы на это, как я осмелилась? — Господи, — в страхе прижимаю руки ко рту, от осознания. Это точно прогремит на всю школу, пойдёт в личное дело, все будут знать! — Я не это имела ввиду, я просто… — в одно мгновение воздух ушёл из лёгких, когда она подняла голову и сверкнула слезами. Я довела её до слез, Господи.       Не сказать, кстати, что это такое уж прям достижение, потому что в последнее время она уже слишком часто плачет, но тем не менее. — Ради Бога… — я тянула к ней руки, чтобы… Да я знаю зачем, они до неё так и не дошли, каждый раз замирая на полпути, пока я как сумасшедшая что-то без остановки мямлила. — Хватит, Гришина, — резко сказала она и её ещё мокрые глаза были уже серьёзны как никогда. Серьёзнее, чем когда-либо, — Хотела уходить, иди. — У нас же урок, я… — Я скажу, что отпустила тебя, иди, — она встала, сложив руки на груди, ожидая, пока я уйду. Она стояла и смотрела, так, словно секунду назад и не было никаких слез.       Я развернулась, шагая к выходу. Я чувствовала, как она смотрит мне в спину и с каждой минутой было все тяжелее и тяжелее переносить груз её взгляда, поэтому я каждой минутой ускорялась всё больше и больше. Я почти бежала, дышала ртом, сдерживая появившиеся из ниоткуда слезы. Я шагала, шла, торопилась, бежала, а она всё стояла и стояла, не шевелилась и смотрела, ждала, а я уже плакала… Дёрнув ручку двери, я оказалась в месте, где мы с ней равны в правах, в большом мире, поэтому стало легче. Обернувшись назад, я увидела её сквозь стекло. Она стояла, глядя в пустоту, и, вытерев нос платком, резко развернулась и пошла в сторону класса.