То, что мы помним

Вечер в Вуали клонился к ночи. Было тихо, но это была тишина, наполненная тревогой. Проклятье голода не спешило открывать свои тайны, только заявляло о себе, сначала вкрадчиво обозначая свое присутствие, а после напоминало каждый раз в самые темные моменты. Свет единственной свечи бросал на окружающее пространство жесткие тени, делая все угловатым и враждебным. Кай’Ринн плотнее закутался в одеяло и закрыл глаза, но тут же открыл их снова. Ему хотелось видеть, что окружающий мир существует. Маски на стенах смотрели черной бездной глазниц. Дальние комнаты театра мало подходили для комфортного существования, но выбирать не приходилось — путь в Баркас был закрыт после потасовки с местным отребьем, которые называли себя пиратами. Кай’Ринн мысленно пожелал им попасть в немилость к Амберли и утонуть в реке Мулсантир. Его живое воображение тут же нарисовало, как Филдринн Одиннадцать Стульев медленно погружается в речные глубины, как его, полуживого, обволакивают длинные водоросли, как течение провозит его по дну, как он цепляется за корягу против его воли, а оно ломает ему хребет. Как он неестественно изгибается и как его ребра прошивают плоть. Темная в лишенных света подводных глубинах кровь выливается в воду и красноватой нитью тянется вслед за течением, пока не покидает тело полностью… Как мелкие рыбы подплывают на запах утопленника и по кусочку отщипывают побелевшие мягкие веки и глазные яблоки под ними… Кай’Ринн встрепенулся. Свечное пламя взвилось почти под самый потолок, но не оставляло гари. Он махнул рукой, создавая движение воздуха, пламя пошатнулось и уменьшилось, по стенам заплясали тени. Было нечем дышать, но встать и приоткрыть дверь не было никаких сил. Сон не шел, а сознание подкидывало только мрачные видения между сном и явью. Было тихо. «Как в могиле», — продолжили мысли за него сами собой. Запах горячего свечного воска напомнил о свечах в храме Келемвора. Кай’Ринн явственно ощущал смерть рядом и себя, запертого здесь. Он попытался встать, но не смог это сделать. Стало еще более душно, теснота стен без окон давила все сильнее. Он тихо застонал, и этот стон едва не разорвал ему легкие. Кай’Ринн не чувствовал себя живым. Он знал, что его существование может продлить только дух, когда бездна внутри него поглотит эту чистую искрящуюся энергию. «Ты жив, пока живы воспоминания о тебе». Он знал, что было что-то еще помимо этой комнаты, но не мог вспомнить, что. Сколько он находился здесь? Существует ли что-то помимо нее? Реальный мир казался ускользающим сном, воспоминанием о никогда не происходившем. Где грань между явью и сном, где грань между первичным планом и планом теней? Ее не найти в городе тайн и в городе масок, в стране сказок и духов. Одеяло сковывало движение, как саван, смертное покрывало на покойниках. В какой момент к мертвым приходит покой? Осознают ли мертвые свою смерть? Как смириться со смертью? Он лежал в деревянной комнате без окон на белом полотне, укрытый белым саваном. Вокруг него горели свечи, цепляя пламенем почерневший потолок. Было нечем дышать, но ему уже не требовалось дыхание. Мертвые мышцы ныли и деревенели без движения. Чужие голоса пели о нем, но слова нельзя было разобрать — они предназначались для слуха живых. Живые вокруг него были такими же тенями, как и он для них. Все угасало в серости, как в цветах вечного серого рассвета, после которого никогда не наступит день, потому что день наступает только для живых. Хотелось подняться и опрокинуть эти свечи, чтобы пламя пожрало этот саван, этих людей, эту комнату, хотелось гореть, если не жизнью, то пламенем, как горящий в Эшенвуде. Мир протяжно застонал, и свечи погасли. Стало спокойно и тихо. Где-то вдалеке гудел теневой портал и потрескивали алхимические инструменты. Кай’Ринн чувствовал чье-то ровное дыхание рядом и присутствие, дарившее покой. Сны его больше не беспокоили. Он проснулся много позже. В комнате было еще темно, слабый ночной свет проникал в нее через приоткрытую дверь. Воздух был свежим и прохладным, как вода из источника Люру. Кай’Ринн распахнул глаза и увидел рядом с собой Окку, силуэт которого угадывался рядом. Бог-медведь лежал, положив огромную морду ему на ноги. Стараясь не дышать, Кай’Ринн приподнялся на локтях. Окку тут же открыл глаза. — Я пришел, как только почувствовал твою тревогу, — произнес он своим голосом, настолько низким, что Кай’Ринн почувствовал вибрацию в грудной клетке. — Тебя тревожили сны, к которым не рискнул прикасаться сноходец. Но я знаю их природу, потому что сталкивался с ними раньше у прошлого Пожирателя. Окку все еще частично лежал на нем, словно в этом не было ничего такого и они засыпали так из ночи в ночь. «Я не твой времионни», — с неясной обидой пронеслось в голове у Кай’Ринна, но вместо этого он произнес другое: — Боюсь, я помню эти сны. — Проклятье насылает их, чтобы сломить твою волю, Кай’Ринн, чтобы ты забыл, кто ты есть, и принял то, что оно хочет в тебе видеть. Кай’Ринн молчал. Молчал и Окку, давая ему время для размышлений. — Окку… — наконец нарушил тишину дроу. — Что ты помнишь о том, последнем Пожирателе, что был до меня? Окку ответил не сразу. — Немногое. У нас было слишком мало времени и слишком много врагов. Я часто жалею о том, что почти не знал его как человека, но надеялся, что мир запомнит его как того, кто остановил Проклятье и похоронен с почестями в моем кургане. — Бог-медведь вздохнул. — О человеке, каким он был, не осталось воспоминаний. Его память мертва, как мертво его тело и мертв его дух, ставший пищей для Проклятья. Кай’Ринн почувствовал, как ему холодно. Ночи Мулсантира были много холоднее ночей Невервинтера. Тепло было только от Окку. Кай’Ринн пошевелился в попытках высвободиться из-под медвежьей морды, но только для того, чтобы придвинуться к нему ближе всем телом. Его мех только отдаленно напоминал медвежий, у него была такая же текстура, но не было той отторгающей живости, которая всегда вызывала у Кай’Ринна брезгливость, как у Карнвира и барсука Элани. В конце концов, Окку был богом, а не просто медведем, пусть и сверхъестественным. — Раньше я никогда не думал о смерти… — начал Кай’Ринн и тут же осекся. Произносить это вслух было труднее, чем он представлял, но держать в себе мысли, отравляющие существование, было еще труднее. Но это было необходимо сказать. — О том, что смерть коснется меня. И о том, что будет потом. И вот сейчас я думаю, может, смерть обходила меня стороной, потому что я не верил в нее? Не верил, что могу умереть, хотя бессчетное количество раз ходил на волосок от нее, но никогда не представлял, что по-настоящему умру. Никогда не думал о своем будущем как о смерти, а сейчас… — он умолк, чувствуя себя до невероятного неловко. Его же собственные слова походили на слова суеверного старика, который верит, что если не думать о плохом, то плохое не случится. Внутренне он сам осуждал себя за эти мысли, но в глазах Окку не было осуждения. Он только слегка покачал головой: — Проклятье не выбирает на кого пасть. Твои слова — слова отчаяния, но существуют вещи, которые невозможно объяснить. Плохие вещи случаются и с хорошими людьми, и это все, что нужно знать. Вновь стало тихо. Обычно Кай’Ринн довольно остро воспринимал свою неправоту, но на этот раз слова Окку его странным образом успокоили, как и успокаивало его присутствие в целом. До рассвета оставалось еще несколько часов, а Кай’Ринн чувствовал себя так, словно успел пережить за эту ночь свою смерть и свое перерождение. Он попытался было подняться, чтобы побродить по ночному театру и прийти в себя, но Окку тяжелой лапой безапеляционно пригвоздил его к кровати, а после и вовсе тихо зарычал. Было тихо и уже не холодно. Кошмары остыли и выветрились сквозь приоткрытую дверь. Сущность проклятья дремала. Несмотря на угрожающее предупреждение от прижимающего его к кровати древнего бога-медведя, Кай’Ринн впервые за все время пребывания в Рашемене чувствовал себя в безопасности.