Падение в небо

*** Весть о том, что отец сломал ногу, а Сириус находится в реанимации, застаёт меня посреди экзаменов. Сданы лишь два, и впереди ещё много работы, но я решаю наплевать на всё, в том числе и на экзамены в художке, и ехать к отцу. К тому времени я успел разочароваться в собственной мечте стать великим художником и творить волшебство с помощью искусства — реальность и не таким крылышки обламывала — но из-за упрямства и уважения к мистеру Снейпу не бросаю художественную школу. Школу магии, как говорит Луна. — Ты не поедешь никуда! — безапелляционно заявляет мама, когда я притаскиваю чемодан в свою комнату и начинаю собирать вещи. — Гарри, я сказала, что ты никуда не поедешь! Я кладу тёплый свитер поверх трусов и маек, поворачиваюсь к маме, сердито сверкающей зелёными глазами, и максимально спокойным голосом говорю. — Мам, я тебя люблю. Очень сильно люблю. Но и папу я тоже люблю, а ему сейчас очень плохо. Я поеду к нему в любом случае, если только вы не прикуёте меня к батарее или к кровати. Так может, обойдёмся без скандала? У Снейпа есть чему поучиться кроме рисования, и его просто убийственное спокойствие я взял на вооружение, тщательно перемешав со спокойствием Луны, которую способно вывести из себя разве что чудо. Я давно понял, как важно сохранять выдержку, но эмоции всё ещё подчинялись мне с трудом. Сейчас же я должен настоять на своём, а значит срываться на маму нельзя: это приведёт лишь к скандалам и взаимным обвинениям. В том, что у неё куча претензий ко мне, как и у меня к ней, я даже не сомневаюсь. Но мы это не обсуждали и обсуждать не будем. Мама дёргается, как от удара. — Кажется, я тебя потеряла, Гарри. Когда? Скажи мне, когда это произошло? Сказать или промолчать? Промолчать будет гуманнее, но я вижу, как ей важен ответ, и говорю: — Давно. Она прикрывает глаза и на несколько секунд застывает безмолвной статуей, пытаясь взять себя в руки. Ей больно, я вижу, но ничего поделать не могу. Мама открывает глаза, требовательно смотрит на меня и спрашивает: — Я потеряла тебя, когда решила, что достойна счастья? — Нет. Когда решила построить семью на лжи. Ты знала о них, с самого начала знала, но всё равно решила попробовать поиграть в семью. — Твой отец… — Мой отец гей. Ты сама не устаёшь твердить мне об этом. Неужели ты думала, что он изменится после свадьбы? В самом деле? Мою левую щеку обжигает пощёчиной. Я отшатываюсь от своей родительницы и яростно начинаю сгребать вещи в чемодан. Она же сама просила правду, а правда редко когда бывает сладкой. — Гарри… Гарри, стой! Посмотри на меня, Гарри! Я никуда тебя не отпущу, слышишь?! Мама хватается за мои руки, за чемодан, за вещи, а потом крепко обнимает, не желая отпускать. Её отчаяние — темно-серое с зелёными искрами — заставляет меня перестать брыкаться и замереть на месте. — Я всё равно поеду! — упрямо заявляю я. — Мы с Северусом отвезём тебя на железнодорожный вокзал. Завтра. И я сдаюсь. — Завтра. *** Холостяцкая берлога отца и Сириуса как раз берлогу и напоминает. Я хмыкаю, глядя на гору грязной посуды в мойке и на плите, на обилие в холодильнике вредных полуфабрикатов вперемешку с бутылками пива, и засучиваю рукава, планируя уборку. Не то чтобы я сам был особым чистюлей, но когда сковорода едва ли не мхом покрыта — готовить в ней просто опасно для жизни. А есть с дороги хочется жутко. Есть и спать, потому что сегодняшней ночью спалось мне плохо. Но сон пока потерпит. Я уже накладываю пюре в тарелку к свежеобжаренным сосискам, как слышу, что в дверь стучат. Стучат робко и нерешительно, но сердце всё равно делает кувырок. Рон? Но откуда он мог узнать о моём приезде? Свистит закипевший чайник, я выключаю плиту и иду открывать дверь, уговаривая себя не волноваться так явственно. На пороге стоит Рон и неуверенно переминается с ноги на ноги, словно совсем не ожидая, что ему откроют. Увидев меня, он расплывается в широкой улыбке и лезет обниматься. — Гарри, дружище! Как же, чёрт побери, здорово, что ты приехал! За тот год, что мы не виделись, друг вытянулся ещё сильнее и теперь походил на жердь. Рыжую такую жердь. Впрочем, я и сам от него не намного отстал. — Проходи. Ты как раз к столу. Сейчас пожуем, и я к отцу в больницу пойду. Что случилось-то? Как Сириус? — Сириус в коме, Гарри. Выстрел в голову и никаких обнадёживающих прогнозов. У нас вот уже полгода как неспокойно. Как выпустили из тюрьмы Тома Риддла по прозвищу Лорд, так неспокойно и стало. Бандитизм, рэкет, запугивания людей, идущих против его воли или копающих под него. Убийства опять же. И не доказать ничего. — В общем, весело, — хмыкаю я, доставая еще одну тарелку и ставя перед Роном, и завариваю нам обоим по кружке чая. — Да уж, весело. Такого веселья врагу не пожелаешь. Ты надолго? — Зависит от отца и его самочувствия. Надеюсь, директор Дамблдор позволит мне сдать экзамены летом. Сходишь со мной в больницу? — Конечно. Без вопросов, Гарри. К Сириусу тоже пойдёшь? Я сажусь рядом, смотрю в голубые глаза сильно изменившегося Рона, и тут меня настигает понимание, что проблемы в городе и моей семье реально большие. Странно, но слова о выстреле в голову и коме Сириуса словно прошли мимо меня, и только теперь я осознаю масштабы катастрофы и внутренне содрогаюсь от боли и дурных предчувствий. Не хочу даже представлять, что будет с отцом, если Сириус умрёт. — Пойду. *** — Гарри? — удивляется отец моему приезду. — Что ты здесь делаешь? А как же экзамены? Я пожимаю плечами, чувствуя себя странно неловко из-за того, что меня, оказывается, совсем не ждали, а ещё немного от того, что никогда в своей жизни не видел отца таким беспомощным. — Летом сдам. Неловко чувствую себя здесь не только я, но и он тоже. Его неловкость имеет золотисто-розоватую окраску, а ещё она горячая и пушистая, как котёнок, и отца хочется успокоить. Я смотрю ему в глаза и вижу, что они на самом деле никакие не чёрные, как мне всегда казалось, а темно-карие с золотыми искрами. Тёплые, родные и любящие. — Ты не должен… — Должен, — не соглашаюсь я. — А значит, буду. Я не брошу тебя со сломанной ногой в одиночестве. Отец тут же тревожно хмурится, и его неловкость выцветает, заменяясь льдисто-колючим беспокойством. «Сириус, — понимаю я. — Он волнуется о Сириусе», но рассказать ему хоть что-то обнадёживающее о крёстном, которого ещё не навещал, я не могу. К тому же, со слов Рона, надежд на его выздоровление мало. — Как он? — Я не знаю, пап. Я ещё не был у него. Не смог решиться навестить крёстного раньше, чем узнаю, как ты. Ты сам как? — Перелом чистый, но выпишут меня всё равно нескоро. Поэтому жить тебе придётся одному. Как Лили тебя вообще сюда отпустила? Да ещё в самый разгар экзаменов. Я мрачно усмехаюсь, вспоминая о нашем с мамой некрасивом расставании, из-за которого мне немного совестно перед ней. Но я поступил правильно, и ощущение собственной правоты не отпускает меня даже сейчас. — Мы с мамой поссорились. Честность может быть не менее опасным и обоюдоострым оружием, чем ложь — эту истину я усвоил твердо. Как и ту, что умалчивание фактов, рано или поздно, всегда приводит ко лжи. А я ненавижу ложь. — Ох, Гарри! Притронешься к пиву или виски — останешься без ушей. Где лежат деньги, ты знаешь. Сходи в магазин и купи нормальной еды, не живи на одних чипсах, бургерах и конфетах с печеньем. И не забудь оплатить счета за электричество и газ, иначе останешься без света и тепла. — Будет сделано. Отец с сомнением смотрит меня, явно ведя борьбу с самим собой, и всё-таки спрашивает: — Может, передумаешь? — Нет! И не предлагай мне уехать. Придётся теперь тебе терпеть и заботиться обо мне, но сначала я позабочусь о тебе. Обещаю быть не слишком надоедливым и вредном сыном. — Завтра же сходи в школу. — Обязательно, — соглашаюсь я, и отец с неприкрытой гордостью улыбается. Он гордится мной и моим решением приехать? Я чувствую смущение и радость. Почти так же, как и полгода назад, когда отчим похвалил одну из моих работ, а меня назвал подающим серьёзные надежды. Мистер Снейп вообще очень скуп на похвалы, а потому каждая из них буквально на вес золота. — Какой ты взрослый, Гарри! *** После посещения Сириуса и расспросов о том, как он себя чувствует, мне до безумия хочется забыться и забыть. Я слушаю рассказ врача о состоянии дорогого мне человека и чувствую невыносимую усталость. Очень сильно помогает поддержка Рона, но даже он не в силах развеять предчувствие скорой беды. Крёстному становится хуже с каждым часом, операция не помогла, и он, скорее всего, умрёт в ближайшие сутки-двое. Я оглядываюсь на дверь и решаю остаться в больнице. — Иди домой, Рон, — устало говорю я. Друг вопросительно смотрит на меня и предлагает: — Я могу остаться, Гарри. — Ты родителей не предупредил. К тому же я буду просто сидеть с Сириусом. — Вот и посидим вместе. Можно? — спрашивает Рон доктора. Тот смотрит на меня долгим испытующим взглядом, согласно кивает и вяло отмахивается. Похоже, все люди в нашем городе знают об отношениях отца и Сириуса, но гомофобских настроений не проявляют, что весьма странно. Так не бывает! Не в нашей реальности. — Оставайтесь. Можете позвонить домой с поста дежурной медсестры. Невозможно такое! В реанимацию не пускают так легко даже кровных родственников. Я приоткрываю дверь в палату, смотрю на бело-серое лицо крёстного, на его забинтованную голову и чувствую, как грудь сжимает холодом отчаяния, жалости и страха. Сердце Сириуса, однако, бьётся ровно, и это вселяет отчаянную надежду на то, что он выживет. Выживет, вопреки всему. — Рон, сходи, позвони домой. Он кивает, и они с врачом уходят куда-то по коридору, оставляя меня наедине с крёстным. Я вхожу в палату, сажусь рядом с ним и прикрываю глаза, запрещая себе плакать. В голову приходят вспоминания о детстве, когда родители были для меня идеалами, а Сириус — самым лучшим и весёлым человеком на земле. Но, как оказалось, идеалов не существует, а за весельем Сириуса скрывалась боль от жизни во лжи. Все дорогие мне люди отнюдь не ангелы, и тогда это только предстояло это принять. — Ох, Сириус, почему ты не мог быть осторожней? — шепчу я, дотрагиваясь до его прохладной руки. — Как же отец без тебя будет жить? Я не знаю. Зато знаю, что ты просто обязан выжить. Хотя бы ради него. Я замолкаю, некоторое время сижу в тишине, разбавленной писками приборов, и снова вспоминаю прошлое. Впрочем, совсем погрузиться в воспоминания о семье я не успеваю, ибо дверь открывается и в палату входит Рон с ещё одним стулом в руках, возвращая меня в действительность. — Позвонил. Мама спросила, что мы ели, и строго-настрого запретила оставлять тебя сейчас одного. Поговорим? — Поговорим, — соглашаюсь я и прошу. — Расскажи, кто такой Лорд. — Бандит он… Сириуса не стало в третьем часу ночи, как я ни молил небо дать ему выжить. Он умер, не приходя в сознание. Риддл ответит мне за это. Обязательно ответит! *** В Школе Рон представляет меня своей девушке, в которой я с трудом узнаю ту самую умницу-новенькую. За эти годы она сильно изменилась и, глядя на изящную девушку, я признаю, что у Рона хороший вкус. А ещё я вынужден признаться сам себе, что совсем не хочу его делить с кем бы то ни было. Мне плохо после смерти Сириуса, и я остро нуждаюсь в поддержке. — Ты как? — спрашивает меня Рон на перемене, встревоженно хмурясь. Я пожимаю плечами и подставляю лицо лучам солнца. — Растерян. Не знаю, что дальше делать и как рассказать об этом отцу. Я уже ничего в этой жизни не знаю! А ещё похороны… Я непроизвольно издаю стон отчаяния, чувствуя себя беспомощным и бесполезным. Рон сжимает моё плечо в жесте поддержки и рычит на приготовившегося отпустить ехидную шутку Драко: — Только вякни что-нибудь! — Очень надо! — Так иди, иди мимо. Малфой задирает нос, смотрит на нас полным превосходства и самовлюблённости взглядом и спрашивает: — Уизли, а Грейнджер в курсе, что ты ей изменяешь? Не знал, что ты вдруг стал небесной ориентации. Поттеру простительно — у него отец педик… Рон стремительно краснеет от злости, подрывается к Драко и с силой впечатывает кулак ему в нос. Раздаётся противный хруст, Малфой верещит, зажимая сломанный нос, вокруг нас начинают собираться зрители, а я испытываю яркое чувство дежа-вю. Ведь это уже было. — Рон! — возмущается Гермиона, внезапно появляясь рядом с нами. — Что ты творишь? — Затыкаю крысе пасть, — грубо отвечает Рон, недовольный поведением своей девушки. Он явно ожидал от неё большей поддержки. — Он заслужил. — Любой конфликт можно решить мирным путём — главное не доводить до мордобоя. — Так Драко никогда не понимал слов, — хмыкаю я, подходя к ним. Вид всхлипывающего Малфоя доставляет мне удовольствие, как и то, что он старательно отмахивается от помощи Панси, слишком явственно влюблённой в него. Я не буду думать о том, сколько правды в словах моего недруга. Не буду! Сейчас не время и не место! Гермиона хмурится, ей есть что сказать, но прежде, чем она успевает открыть рот, с громким перестуком каблуков по асфальтированной дорожке появляется мисс Макгонагалл и мгновенно оценивает ситуацию. — Мисс Паркинсон, отведите уже мистера Малфоя к мадам Помфри. Мистер Уизли и мистер Поттер — к директору. Остальные отправляются на урок. Я горестно вздыхаю и переглядываюсь с понурым Роном. Хорошая же у нас с ним будет репутация! Поймав сочувственный взгляд классного руководителя, я прикусываю губу, отчаянно стараясь не зареветь и не опозориться перед всеми, и тащусь вслед за другом к директору. Всё-таки смерть Сириуса во мне что-то надломила. *** Зелёно-голубой мир. Я запрокидываю голову, подставляю лицо ласковым лучам майского солнца и улыбаюсь, чувствуя себя на удивление безмятежно. Нет больше проблем, боли, страха потери. Только покой и тихая радость на сердце, высокое голубое небо и зелень вокруг, куда ни глянь. Хорошо. В это безмятежное зелёно-голубое великолепие хочется упасть, раствориться в нём. Миг — и я здесь больше не один. Меня обнимают со спины чьи-то родные руки и, развернувшись, я вижу Рона. Он не отшатывается, продолжает обнимать, глядя на меня потемневшими глазами. Я стою в его уютных объятиях и остро понимаю, что хочу совсем другого. Нежность и желание целовать эти улыбающиеся губы отключают ощущение опасности и запрета, и я целую друга, с изумлением не встречая сопротивления или отвращения. Вместо этого он отвечает на поцелуй. Ласково и почти невесомо, но я отзываюсь всем существом, отчаянно желая большего. — Гарри, люблю… — Мой? — радостно, но почти робко спрашиваю я. Рон кивает, соглашаясь. — Всегда. Но тут налетает злой, колючий ветер, безжалостно срывающий с деревьев листья, трава стремительно желтеет, небо заволакивает чёрными грозовыми тучами, а Рон в моих объятиях теряет плотность и становится туманом. Туманом, который уносит от меня злобный ветер. — Гарри! Гарри! Гарри!.. Я просыпаюсь под выкрики своего имени, с отчаянием, поселившимся в груди, и огромным желанием заплакать, и первое время не могу понять, что происходит. Потом до меня наконец доходит, я подрываюсь и бегу вниз, где в коридоре, на полпути от шкафа со спиртным, лежит мой отец. Рядом валяются костыли и разбитая бутылка виски. Он продолжает меня звать, а я смотрю на него и чувствую такую безнадёгу, что хочется исчезнуть. Он пьёт не просыхая вот уже почти месяц, откуда-то беря алкоголь. Нет, я знал, что смерть Сириуса станет для него непоправимым ударом, но наивно надеялся, что он окажется сильнее. — Я здесь, пап, — отзываюсь я. Он умолкает, пытается взять себя в руки, но не справляется и начинает плакать. Рыдать взахлёб, как ребёнок. Я аккуратно переворачиваю его на спину и понимаю, что он просто мертвецки пьян, и от этого мне хочется выть волком на полную луну. — Гарри, сынок… — Помоги мне, — прошу я, опускаясь на колени и заглядывая в родные, полные боли, мутные глаза. — Как? — с пьяной серьёзностью спрашивает отец. — Перестань пить. Ты уже три недели не просыхаешь. Сириус не одобрил бы такого поведения — он предпочитал действовать. Отомстим за него? Он серьёзно кивает, неловко пытается помочь мне поднять себя и вскрикивает от боли. Неужели смещение перелома? Трещина? Я тревожно хмурюсь, сажу его обратно на пол и иду звонить в скорую. Рентген подтверждает повторный перелом и серьезное смещение, а это снова больница, снова вытягивание костей… Одно хорошо: в больнице пить невозможно. Может, отец образумится за это время и завяжет с алкоголем. О своём сне я вспоминаю только под утро, когда оказываюсь в собственной кровати, и сонливость мгновенно с меня слетает. Хочется стонать от отчаяния. Неужели мама права и я такой же, как мой отец? Как теперь мне смотреть в глаза Рона? *** Смотреть в глаза Рона оказывается намного проще, чем видеть, как он целует свою девушку. Нет, Рон совсем не пытается отдалиться от меня, говоря, что должен уделять больше внимания Гермионе, напротив, она вливается в нашу компанию настолько легко и непринужденно, что если бы я не был влюблен в Рона, то порадовался бы за него. Лучшую девушку другу и пожелать нельзя: умница, красавица, далеко не трусиха и умеет отбрить словом так, что растеряешься. Увы, но порадоваться за него я не могу: мне очень трудно и больно видеть их постоянно вместе. И я начинаю отдаляться от Рона, отговариваясь тысячью дел, постоянной занятостью и необходимостью быть рядом с отцом. Так продолжается целый месяц. Рон даже не догадывается о моих уловках, только сильно обижается на меня и пытается вытащить куда-нибудь. Зато обо всём догадывается Гермиона и однажды приходит поговорить. Я чувствую себя неловко от присутствия девушки друга в моём доме, но беру себя в руки и приглашаю на кухню. Из холла доносятся звуки работающего телевизора — отец смотрит очередной боевик. За неделю после выписки он просмотрел их целую кучу, но я рад: лучше бесконечные звуки выстрелов и взрывов, чем виски. — Чай? Гермиона садится на табурет и согласно кивает. — Да, пожалуйста. Ты любишь его, правда? Чайник не падает у меня из рук только потому, что я ждал подобного вопроса. Неужели это и в самом деле так очевидно? Я поворачиваюсь и долго смотрю на неё, пытаясь догадаться о цвете её глаз. Вернее, даже не о цвете, об оттенке. Почему-то такая мелочь мне кажется очень важной. — Какого цвета твои глаза? Она удивляется: — Что, прости? — Какого цвета твои глаза? — терпеливо повторяю я, ставя чайник на плиту. — Ответь. — Карие. Мои глаза золотисто-карие, — послушно отвечает Гермиона. — Но при чём здесь… — А мои? — Зелёные. Как трава. Гарри, при чём здесь цвет наших глаз? Я задала тебе вопрос совсем не о том. — А у Рона голубые, — продолжаю я своё невозможное признание в любви к лучшему другу. Гермиона раздражённо передёргивает плечами. — Ты меня, конечно, извини, но я и сама прекрасно знаю, какого цвета глаза у моего парня. Наверное, я зря пришла. Я включаю газ, сажусь напротив неё и улыбаюсь. — Нет, почему же? Я ответил на твой вопрос, Гермиона. Я дальтоник. Абсолютный дальтоник. Для меня не существует цвета вообще, но Рона я вижу именно цветным. Не разочаровывай меня — мне всегда казалось, что ты умная девушка и тебе не обязательно говорить прямым текстом. Она вскакивает из-за стола. — Если ты думаешь, что я по примеру твоей матери буду терпеть связь моего парня с его лучшим другом, то ты серьёзно ошибаешься! — Очень на то надеюсь, — криво усмехаюсь я через душевную боль. Гермиона выпячивает подбородок, гордо выпрямляет спину и уходит, больше ничего не сказав. Я жду, пока закипит чайник, наливаю чай по двум чашкам, беру вазочку с печеньем и иду в холл. Звук у телевизора отключен, а глаза у отца виноватые. Всё слышал. — Гарри… — Мы не будем об этом говорить. Хорошо? Больно! Я и подумать не мог, что любить может быть настолько больно! — Посмотришь со мной Рэмбо? — Да. *** Отец начинает свою войну задолго до снятия гипса, и в конце июля в нашем доме становится многолюдно, шумно и иногда даже весело. Появляются и исчезают папки с документами, высказываются предположения и догадки, выпиваются литры пива, которые тащат сами гости, и съедаются, наверное, тонны макарон с соусом, сосисок, рагу и яичниц, приготовленных мной. Я тоже приобщаюсь к тайнам мадридского двора, понимая, что мама такое точно не одобрила бы. Но мама далеко и звонит мне по телефону раз в неделю, чтобы попробовать уговорить меня вернуться в Шотландию, а отец более безалаберный, и, по-моему, вообще видит во мне не ребёнка, а равного. А ещё он знает: мне тоже необходимо занять себя хоть чем-то, чтобы не мучиться мыслями о Роне. Я не буду вторым Сириусом! Никогда. Решить и сделать, однако, разные вещи. Рон преследует меня не только наяву, но и во снах, и там я отнюдь не убегаю от него, отговариваясь тотальной занятостью. Во снах мы гуляем, соприкасаясь плечами, говорим обо всём на свете, обнимаемся и целуемся. Целуемся страстно, как могут целоваться только взаимно влюблённые люди. В своих неправильных снах я чувствую себя упоительно счастливым, а в реальности… Реальность часто бывает жестока к подобным мне глупцам. Терпение Рона лопается к середине августа. Он ловит меня на улице, тащит в укромный закуток между домами и припирает к стенке. — Гарри, что происходит? — сердито хмурясь, спрашивает меня Рон и злобно рычит, когда я пытаюсь улизнуть, отговариваясь отцом и его делами. — Гарри! Правду! И тут мне становится смешно и горько. Правду? Неужели он так и не понял, что правда — далеко не всегда благо? — Рон, мне в самом деле нужно домой. Сегодня отец снова ждёт голодных гостей, и я на разносе. Рон скрежещет зубами и бьёт кулаком стену рядом с моей головой, отчего моё глупое сердце замирает то ли в испуге, то ли в восторге. Мне совсем не нравятся мои эмоции. А ещё просто до безумия хочется шагнуть к нему навстречу, вжаться и поцеловать страстно в губы. Как в тех чёртовых снах. Нельзя! Это безрассудство мне будет стоить слишком дорого. — Гарри! — Я говорю тебе правду! — Ты уже целую бесконечность шарахаешься от меня, как от чумного! Что происходит? Чем я заслужил подобное отношение? Гарри! Его отчаяние и непонимание резонируют во мне, заставляя решиться на глупость. Я обхватываю его голову ладонями, тянусь к нему и прижимаюсь ртом к его полуоткрытым от удивления губам. А потом отшатываюсь, прежде чем он приходит в себя и отталкивает меня, и, криво усмехаясь, смотрю в расширившиеся голубые глаза. — Ты не хочешь это знать. — Гарри, я не… — Рон пытается что-то сказать, но слова ему не подчиняются. — Знаю, — соглашаюсь я. — Я пойду? Он заторможено кивает, и я сбегаю от него, чувствуя огромную боль и отчаяние. И лишь на пороге собственного дома обнаруживаю, что, оказывается, плачу. Зло вытираю мокрое лицо, настраиваюсь на битву с действительностью и вхожу, точно зная, что отец мне ничего не скажет. На губах горчит ненужный поцелуй. *** В конце августа отцу снимают гипс и назначают физиотерапию. А ещё тридцатого числа приезжает мама. Одна, без Рози и Снейпа. Маме я жутко рад, соскучился за это время по ней сильно, зато совсем не рад её уговорам вернуться в Шотландию. Бросить отца в одиночестве сейчас — всё равно что похоронить его живым: он не будет соблюдать даже ту минимальную безопасность, которой придерживается сейчас ради меня, а Лорд — страшный человек. Но всего этого я маме сказать не могу, иначе не избежать нам с отцом грандиозного скандала. — Мам, я хочу остаться. Я должен остаться, — вместо всех объяснений говорю я. До безумия хочется исчезнуть прямо посреди только начавшегося разговора, но я не позволяю себе трусости и не сбегаю. — А как же твоя мечта, Гарри? Ты все эти годы так хотел стать художником и, возможно, искусствоведом. Неужели все твои усилия пойдут прахом? — У меня дальтонизм, мам. Нормальным искусствоведом мне точно не стать никогда. А художником я могу стать и не заканчивая никаких художественных школ. Всё равно мистер Снейп в плане развития художественного вкуса и техники рисования дал мне гораздо больше, чем все учителя художки вместе взятые. — А твои друзья? — Не думаю, что Луне и Невиллу нужен кто-то третий. Мама долго смотрит мне в глаза, пытаясь понять что-то очень важное, прежде чем решается наконец спросить: — Это из-за него, да? И тогда я не выдерживаю и смеюсь. Господи! А ведь она поняла, что я влюблён в своего друга уже тогда, когда я сам ни о чем таком и не думал. Какая ирония судьбы! — Нет, мам, Рон тут ни при чём. — Не лги мне, Гарри! Почему все требуют от меня правду, будучи совершенно к ней не готовыми? Я вспоминаю попытки Рона поговорить со мной и его в целом пришибленный вид и понимаю, что отчаянно хочу помириться с ним, вернуть нашу дружбу. О чём-то большем даже мысленно заикаться не стоит, Рон не гей. — Мы поссорились. Я его поцеловал. И тогда начинает смеяться уже она, постепенно скатываясь в истерику. Она так и не поверила до конца в то, что её сын гей, — понимаю я, — боялась и отвергала саму вероятность подобного. Правда — зло. Не всегда, конечно, но в таких ситуациях однозначно зло. — Всё-таки я не ошиблась. — Я люблю его, — соглашаюсь я, отходя к окну и глядя, как у нашего дома останавливается полицейская машина, из неё вылезает отец и идет, тяжело опираясь на трость. А в окне напротив я вижу Рона. Больно. — Гарри? — Отец приехал. Как же хочется перейти дорогу, свободно войти в дом Уизли и остаться у них в гостях до позднего вечера, как в детстве, совершенно не задумываясь о допустимости подобного. Хочется вернуть непринуждённость и лёгкость в общении с лучшим другом. Но я сам всё испортил. — Я не буду с ним ссориться, сынок. — Обещаешь? — Обещаю. *** Рон приходит ко мне сразу же после отъезда мамы и долго молчит, глядя куда угодно, только не на меня. Я пожимаю плечами и принимаюсь за уборку холла, полного бутылок из-под пива, коробок из-под пиццы и еды на вынос, газет и прочего хлама. Не буду его торопить! Решится — заговорит сам. — Я думал, ты уедешь с матерью, — буркает Рон, беря пакет для мусора и тоже включаясь в уборку. Я сверлю его хмурым взглядом. — Ты хочешь этого? — Что? Нет! Конечно, нет. Я не хочу, чтобы ты уезжал! Я прячу улыбку, видя его смущение. Я рад. Очень рад, что по-прежнему небезразличен ему, что тот поцелуй не стал концом нас. Нет, я совсем не обманывался о природе его чувств ко мне, но наша дружба важна для меня, пусть даже мне и хочется большего. Но я не смогу быть Сириусом, постыдной тайной для потенциальной семьи Рона. Я знаю, через какую боль проходят все, когда вскрываются подобные тайны. — Я никуда не уеду, Рон. Он снова молчит, решаясь на что-то, а я исподтишка разглядываю его, пытаясь понять, что же есть такого в простом рыжем парне, отчего при взгляде на него моё сердце бьётся чаще. Рон, как и в прошлые годы, оброс к концу лета, и теперь чёлка то и дело падает на глаза, мешается. Его это раздражает, но из-за какого странного упрямства стричься он снова пойдёт в первых числах сентября. Смущение? Вспоминает тот самый поцелуй, за который мне должно быть совестно? Должно быть, но вместо этого лишь хочется повторить. А ещё хочется, чтобы в этот раз наш поцелуй длился дольше, чтобы можно было прикусить его верхнюю губу, скользнуть языком в рот… Нет, надо срочно отбросить дурные мысли! Этому не бывать и незачем даже думать о несбыточном. — Гарри… Эм, — Рон тяжело сглатывает и выпаливает на одном дыхании, точно боится, что я его перебью. — Мы можем сделать вид, что ничего не было? Никакого поцелуя, в смысле. Можем? Ты мой лучший друг и я хотел бы, чтобы так оно и оставалось. Да, я ждал этого, но всё равно почему-то больно. Друг. Сколько ни уговаривай себя, что тебе этого будет достаточно, что ты не хочешь повторять судьбу крёстного, но проклятое сердце сопротивляется такому решению. Оно хочет большего, хочет свободно и взаимно любить. — Мы друзья, Рон. Обещаю, больше никаких поцелуев. Пойдём, вытащим мусор. Больше никаких поцелуев и в самом деле не будет: я не полный кретин, чтобы наступать на одни и те же грабли дважды. Для подобного я слишком дорожу нашей дружбой. А полные страсти поцелуи в моих снах, из-за которых я часто просыпаюсь возбуждённым, останутся только со мной. Моим грехом. Рон подхватывает мешки с мусором и облегчённо улыбается мне. — Пойдём, дружище. Остальное зависит только от меня, и я сделаю всё, чтобы не потерять нашу дружбу.