Белые розы становятся красными

      После разговора у Филэ дома мы не только помирились, но ещё и объединились с Клураном, придумав некий, не много не стабильный план разоблачения старейшин охотников. И я, которую влекла свобода и равноправие, желающая узнать такие «важные» тайны охотников, несомненно приняла его предложение, поставив на кон свою жизнь. И жизни тех, кто впутан в это.       И спустя пять, абсолютно спокойных и наделенный какой-то теплотой дней, когда всё шло безоговорочно и подозрительно хорошо, я отправилась к отцу, чтобы переступить через свою гордость и убеждения, и принять его сторону.       В гостиной, где тихо, чуть шумя шел телевизор и иногда брякала чашка с крепким чаем, сидел мужчина сорока с хвостиком лет, и читал газету. И его даже можно было сочти ничего таким, если не брать во внимание его полный живот и покрытые морщинами, израненные руки. Его темные, пепельные, ещё не успевшие посидеть волосы, были коротко подстрижены и едва достигали пяти сантиметров. Вытянутое, как у лошади лицо, острые черты, полные жестокости и оправдывающие его характер. Не полные губы. Когда я увидела своего отца в молодости он показался мне одним из тех опасных парней, любящих запах курева и кокетничающих с девушками. Он и вправду в какой-то период жизни был таким, но из-за его отца, моего дедушки, имеющего ещё более жесткий характер, пошел по тропе будущего старейшины.       Я легко прокрадываюсь к дивану, стоя не далеко от журнального столика и нервно разминая пальцы. — Отец? — встревоженно окликаю его.       Он поднимает свои затуманенные мыслями глаза, слегка сердито, что отвлекаю его от чтения, смотря на меня. — Ты о чем-то хотела поговорить? — чувствуя мой страх, говорит он.       Я киваю. — Я хотела спросить тебя, — тяжко вздыхая и чувствуя тяжесть в ногах, я замолкаю. — Могу ли я стать приемницей твоего места в числах старейшин?       Я вспоминаю о том, как отец рассказывал мне как вступил туда, как много учил, но он никогда не говорил какие обряды ему доводилось пройти перед тем, как его официально приняли. И когда я спрашивала его об этом он долго молчал, а потом и вовсе переводил тему. — Кем?       От моих слов он замирает, и даже складывает газету подле себя, смотря на меня округлившимися, полными шока, глазами.       И на секунду я даже жалею обо всем задуманном плане, потому что знаю, что не смогу это все вытерпеть. Он никогда мне не рассказывал, потому что приемником становится сын, но никак не дочь. Женщины из покона веков всегда были за мужчинами, смотрели за домом, не имели своего слова. И в домах охотников до сих пор действует это правило. Поэтому за мои поступки всегда получала мать… И за Аарона тоже. — Ну, отец, — вдыхая полной грудью воздух, и чувствуя раскрепощенность, я присаживаюсь рядом, что его ещё сильнее шокирует. — Единственный твой сын — Аарон отрекся от семьи. И я думаю, что в таком случае приемницой могу стать и я, как старшая дочь семьи Шикори.       Холодный пот течет по всему моему телу. Нежно-фиолетовая рубашка, кажется, прилипла к нему. — Даже если совет одобрит тебя, то как же те слова о «равноправии» между кланами, которые ты с таким пылом говорила всем?       Он хмурится.       Я понимаю, что отцу нужно доказательство того, что я готова быть на стороне охотников.       Я ухмыляюсь, якобы смеясь над тем, что когда-то говорила это. — С детства Аарон привил мне не правильное суждение, которое я вынашивала все эти годы, и даже считала злодеем тебя, отец, — выражаю горечь. — Но недавно я приняла реальность такой, какой рассказывал мне о ней ты. И сейчас я понимаю, что Аарон был лишь мальчишкой мечтающим о не вообразимом и глупом, и именно поэтому никто и не принял его. И поэтому он уехал…       Боль пожирает меня изнутри, но я давлю её, ведь понимаю, что так надо… Я должна соврать, чтобы потом восстановить гордое имя брата, которого отец изгнал от сюда. Я должна уметь снять одну маску и надеть другую.       Отец критикуя осмотрел меня, после чего потерев подбородок, крикнул: — Кэролайн!       Не проходит и пару секунд, как из кухни выходит матушка, вытирая красивые, тонкие пальчики о полотенце завязанное на бедрах. Потом она поправила белую, отдающую пшеничным цветом, прядь за ухо. Видя меня рядом с отцом ма взволнованно приоткрыла рот, но видя, что отец вовсе не зол, как это обычно бывает после бесед со мной, она замолкает. — Принеси нам выпивки с красной полки. — Красной? — удивляясь, переспрашивает она.       Но видя, что отец нахмурился после её смятения, она ни секунды не теряя помчалась обратно в кухню.       Если говорить кратко, то выпивку с красной полки отец пьет крайне редко, и последний такой раз был когда Аарон только влился в группу старейшин, а до этого на дне последнего рождения деда, когда тот был жив.       Я и сама пугаюсь, ведь отец никогда не давал мне выпить, ведь я девушка — будущая мать, которая не должна принимать какую-либо гадость. И тут он просит принести выпивку… «Может он сам хочет выпить от моего заявления — думаю я.» Но когда ма разливает перламутровый, мутно-белый напиток в две рюмочки, и отец протягивает мне одну из них, я понимаю, что теперь я стала новым лицом этой семьи. И старейшин тоже.

***

      Я стою на заднем дворе, прикрывая свое лицо кофтой Клурана, который добровольно отдал её мне. Дым от его сигареты не приятно щипал в носу. Вообще он не курил, но так надо было… — И что он сказал? — едва не кашляя, шепчет он. Белый, густой дым струится его его рта прямо мне в лицо. Я махаю рукой. — Он был очень рад, что я пошла по «светлой» дорожке! — иронично отвечаю.       Мы видим несколько таких же учеников, вышедших покурить, поэтому Клуран плотнее прижимается ко мне, чтобы не запятнать обе наши репутации. Я чувствую его едкий одеколон, вперемешку с запахом сухой травы. Его майка совсем рядом, поэтому я прикрываю глаза, стараясь не зацикливаться на таком. — Каждую пятницу у них сборы. Завтра он поведет меня туда, и не думаю, что старейшины будут рады. — фыркаю. — И почему это? — Ну, я же женщина. У охотников девушки до сих пор остаются в рабстве мужчин.       Парень понимающе кивает, кривя лицо.       Не понимаю чего мне ждать от завтрашнего дня. Как одеться? Ведь это все же совет старейшин! И я должна быть абсолютно идеальной, чтобы превзойти их ожидания. Я уверена, что они попытаются меня унизить, посадить в лужу, ведь все они — избалованные старые мужики.       Кладя ладонь на грудь Клурана, я отодвигаю его, начав идти в школу. Он нагоняет меня. — Уверена, что справишься?       Оборотень смотрит с волнением, ведь знает как мне дается ложь. Его большая, горячая ладонь падает мне на плечо, не сильно сжимая его. Мы смотрит друг другу в глаза. — Абсолютно.

***

      Вчера вечером матушка сказала мне не ставить будильник, так как в школу я не пойду. Поэтому я проснулась в восемь, от безделья умирая в душе и испробовав все новые мыла на своей бледной коже. Меня мучило странное чувство окрыленности, но в то же время кружилась голова от слегка темного, темно-голубого помещения.       Первый мой прогул доставлял мне массу беспокойства и страха, отчего я скорее хотела бежать, сесть за парту, и начать извиняться за опоздание, чего тоже никогда не было. Но вместо этого я вылажу из ванны, давя одну из розочек, плавающих на поверхности.       Встаю на холодный пол босыми ногами, оставляя малую лужицу бледно-розовой воды. Укутываю волосы в полотенце, смотря на себя в зеркало.       Сегодня детские игры закончатся и я приму другую сторону жизни охотников, о которой знали лишь избранные. Сегодня я выйду в свет, но так же и во тьму, царящую в их скромном, обделанным изысканным деревом, зале. Именно сегодня я скину свою ребяческую кожу, надев наконец-то змеиную. Сегодня.       Провожу рукой по синякам под глазами, недовольно фыркая. Потом беру в руки щетку и агрессивно чищу зубы.       Почему Аарон так испугался совета? Что там делают? Какие там вступительные испытания? Это меня пугает. Ведь именно после вступления в совет он серьезно задумался над переездом. Он всегда выглядел испуганным, как заяц волком.       Смеюсь над такой ассоциацией, ведь она явно описывает охотников и оборотней.       Набираю в рот воды, прочищая его.       Что это за книжки он постоянно читал? Я видела похожие у отца когда-то, но после того как спрашивала «о чем они?», больше не видела их за чтением. И те книжки исчезли из дома. Интересно, о чем они? Может они есть в совете? Смогу ли я их прочесть?       С этими мыслями я включаю фен, и все мои мысли заглушает этот приятный звук. После я выхожу из ванной, открывая дверцы бледно-оливкового шкафа. Пастельных тонов блузки и платья, сверкающие своей изящностью под бледными лучами солнца, предстали предо мной. Я прикрываю глаза, кабы не ослепнуть.       Чтобы быть элегантной, холодной и идеальной одновременно, я должна выбрать что-то нейтрально-красивое, как на работу в офис, но одновременно и женственное. Что-то подчеркивающее мою фигуру, но не открывающая слишком много тела. Эдакое «вульгарно-монашеско-аристократическое» платье. И я задумано хмыкаю, не находя у себя такого.       Простояв у шкафа двадцать минут, я расстроенно закрываю его, одеваясь в бледно-желтый сарафан и спускаясь к завтраку.       За столом меня ждал отец, не торопливо читающий газету и Агата с Риой, весело болтающих ногами, и смеящихся из-за какой-то ерунды. Мама бегала из кухни в гостиную, принося приборы и миски с салатами. Я огорченно вздыхаю, видя торопливую женщину, переключая свое внимание на сестер.       Две маленькие девочки были с пепельно-белыми волосами, стекающими по их прямым спинам, и горящими вишнево-розовыми глазами, таящие в себе закат и тайны. Близняшки были не разлей вода, повсюду тасакающиеся за друг дружкой. Постоянно веселящиеся и шумящие…       Я подпираю голову рукой. Внимательно смотрю как Риа дергает Агату за косички, вытягивая язык, а та хмурится. Ах, а ведь эти дети даже не подозревают через что им предстоит пройти, и какой выбор сделать… В их глазах лишь ребяческая радость, не носящая в себе и каплю ответственности и серьезности. Когда-то и я была такой.       Кэролайн заканчивает, присаживаясь за стол, после чего отец опускает газету, а девочки послушно выпрямляются, смотря за главой семьи. — Думаю будет честно, если сегодня молитву произнесет Лиа, — спокойно говорит отец, смотря на меня с особой гордостью, будто это «почетно».       Я пугаюсь, взволнованно смотря на отца и не в силах произнести и звуку. Ох, за свои восемнадцать лет я так и не разу не слушала молитву, и не помню даже первой её строчки… — Я-я не совсем уверена, — стыдливо отводя взгляд, шепчу я.       Мужчина хмыкает, но никак не отсчитывает. — Что ж, тогда в другой раз.       Мы скрещивает руки и закрываем глаза, после чего раздается хриплый голос: Отче наше, Господь, подаривший намь имя и жизнь, и дающий хлеб насущный, будь же Господином нашим. Благослови наши дела, исполни желания, а во плату возьми души наши, покорнейших.       Мои губы безмолвно открываются когда я слышу звон тарелок и понимаю, что это конец молитвы. Потом я открываю глаза, с укором глядя на родителей.       Так вот значит какова молитва. Ха… Если Господь и вправду есть, то ему явно не понравится, что обещанная душа, во исполнение её мечт, решила отпрянуть от всего этого. Как жаль.       Пища в рот не лезет, но я заставляю себя проглотить капустный салат, запивая яблочным соком. Я должна заставить себя улыбаться и быть счастливой, ведь то, что сейчас происходит со мной — мечта для любого другого охотника. Я должна чуть ли не визжать от радости, целуя ноги отца. — Лия, — мужчина со сдержанностью смотрит на меня. Его брови прогибаются, образуя морщинки на переносице. — Я приготовил тебе одежду. Сроки поджимали, поэтому все было сделано на скорую руку, но я думаю, что тебе понравится.       Кэролайн соскакивает с места, даже не притронувшись к еде, и вручая мне в руки большую коробку, обмотанную белой лентой. Внутри нее лежит белое, призрачное платье, по колени, черные туфли на не большом каблуке, и черный плащ, на котором была эмблема с буквой «Z», едва доходящим до ступни. Я легонько провожу по ним ладонью, с восхищением ахая. Соскакиваю с места, вереща и хлопая в ладоши, благодаря отца, и убегая к себе в комнату.       Закрывая дверь я оседаю, с отвращением отпинывая коробку от себя.       Так вот какие они — старейшины… Они полны изящества, скупы на других, но себе все самое лучшее. Хорошая итальянская одежда и вино, женщины под рукой и весь город в них. А они не плохо устроились. Пока на улицах голодают люди, охотники и оборотни, они спокойно попивают выпивку и балуют своих наследников. — Как же бесит, — проводя рукой по волосам, шепчу я.       Холодная, как дождь досада барабанила по моим глазам, заставляя расплакаться. Нос щиплет, и я зажимаю его чтобы и вправду не зарыдать. Подползаю к коробке, от которой пахнет какими-то терпкими духами. Стаскивая с себя желтый сарафан, натягиваю на себя белое, полу-прозрачное платье, едва различая его и свою бледную кожу. Около груди был небольшой вырез, украшенный маленькими серебристыми крапинками, слабо сверкающими под лучами солнца. В нем я и вправду была похожа на призрака, желающего горячей мести. А плащ дополнял таинственный образ незнакомки. Волосы я забрала, выпустив лишь некоторые прядки, сделав образ не навязчиво-идеальным, но довольно приятным.       Я ощущала себя всадницей, молодым командиром, укрывающимся под этим черным плащом. Но все же чего-то не хватало… Я чувствовала этот образ слишком светлым, благородно-нечестивым, полным наивной глупости и ребячества, скрывающихся в этих волосах. Тогда я достала черные кожаные перчатки, скрывающие запястья. И теперь я точно была похожа на дьяволицу, гаргулью, ведьму…       Внизу меня встречают восхищенными вздохами и восхищением. Отцу нравится, что я дополнила свой образ, и даже собрала волосы, походя на очень красивого парня.       Мужчина, одетый в накрахмаленную рубашку и черные, выгляженные брюки был в таком же плаще. Его туфли были идеально начищены, что я могла видеть в них себя. Холодность во взгляде придавала ему вид военачальника, и делала отца несколько моложе, но строже.       Усаживаемся мы в отцовский черный ягуар, сверкающий точно так же, как его обувь. Водитель в темно-сером костюме открывает дверь сначала для меня, а потом отцу, и мы садимся на заднее сиденье. Бросая отчаянный взгляд на дом, я вижу матушку, сжавшуюся и легко дрожащую в эту ненастную погоду. Её плечи легко подрагивали, а ветер разносил её длинные волосы, вырвавшиеся из потрепанной косы. Кэролайн смотрелась печально, давя на сердце и вызывая жалость. И эта боль так хорошо ей подходила…       Машина трогается с места и я отвожу свой взгляд на дорогу, изредка поглядывая на отца. Мимо проносятся знакомо-одинаковые дома, выстроенные все как один в ряд. После мы сворачиваем к какой-то узкой дороге, едва помещающей даже одну машину. — Твое лицо слишком бледное. — грубый голос отца вытягивает меня из раздумий, и я поворачиваюсь к нему.       В руках мужчины оказался черный, бархатный цветок, который он вставляет мне в волосы. Его руки слегка дрожат, будто боятся испортить. Я впервые вижу его таким.       С этим цветком мое лицо и вправду обрело какую-то оживленность, делая меня ещё милее и опасней. Я дьявольски улыбаюсь.       Машина останавливается около небольшого старого театра, расположенного за городом. Отец открывает мне дверь, и с его помощью я вылажу, едва устояв на ногах из-за проваливающейся почвы. Его холодный взгляд падает на меня, я киваю, направляясь к зданию.       Я должна сделать все так, чтобы они сами захотели меня в свои ряды. Должна провернуть все вокруг пальца, обмануть, заставить их желать моей компании. Нужна непринужденность, будто они меня заинтересовали, но не на столько… Нужна ядовитость и безжалостность, умение вести политические игры.       Заходя в старый, обшарпанный, которым уже никто не пользуется, театр, нас встречает весьма уютная и теплая атмосфера, с дорогими стенами из дерева и золотыми люстрами, а так же два охранника в черном. Мы подходим к ним, отчего они с презрением глядят на нас. — Шикори? — удивленно переспрашивают они, на что отец невозмутимо соглашается. — Женщин сюда нельзя. Это правило которое нельзя нару… — Засунь себе это правило в зад, — подходя в плотную, оскаливая зубы, шиплю я. Его помрачневшее лицо показывает, что я и вправду пугающая, от чего я этим пользуюсь. — А теперь пропусти. Не видишь?       Я показываю пальцем на брошь «Z», и они взволнованно, колеблясь пугаются, но все же пропускают нас внутрь. Мы спускаемся вниз. Отец идет впереди, закрывая собой мою маленькую, но злобную фигурку. Я и не против.       Вокруг такие же стены из дерева, но темнее. По бокам золотые подсвечники, придающие этому месту жуткости и старинной красоты. Хмыкаю, смотря себе под ноги. Плащ отца подметает пол, и я сразу вспоминаю королей, а потом гляжу на свой плащ, точно так же тащийся по полу.       Когда отец заворачивает в один из залов я чувству волнение, но легко перерастаю его, так же уверенно заходя в зал, ослепляющий меня своей яркость. Прямо передо мной стояли десять больших кресел, расставленных по кругу от большого прозрачного стола. Позади этой ложи была не большая деревянная стойка, на которых было несколько растений, пепельницы и подсвечники. Позади стояли высокие стеллажи, тоже из дерева, где находились тонны книг. А над всем этим было около трех больших, хрустальных люстр. Я ахаю.       В кругу сидело четверо мужчин пожилого возраста, в них я узнаю пекаря около школьного двора и директора нашей школы, остальных я не знала. По мимо них было ещё двое юношей, облаченных в такие же черные плащи и белые рубахи. Я сразу узнаю старейшин, готовясь к поклону, как выражению уважения этим мужчинам, но они восклицают раньше, чем я что-то успеваю. — Что это значит? — не знакомый мне мужчина, с возмущенным лицом и брызгая слюной, кричит на отца. Я понимаю, что мое появление приносит куда больше проблем, и он скоро пожалеет о своем выборе. — Это значит, что моим приемником станет Лия Шикори.       В зале слышатся охи. Мы привлекли внимание всех этой ссорой. Даже двое юношей, выглядевших не старше меня, смотрели с удивлением и опаской. Они смотрели точно на меня, смеряя, не понимая как сюда попала девушка. — Желаешь нарушить закон? — продолжает давить седой мужчина, с несколькими золотыми зубами. Я понимаю, что он один из главных заноз в этом обществе. — Не ду… — Нарушить закон? — вдруг резко встреваю я, приводя в изумление абсолютно всех, этой своей не сдержанностью и не уважением. — Не думаете ли вы, что это уже давно устарело? Мы же в сами нормальные, эволюционировавшие люди. Я думаю, что нам пора уже опустить этот стереотип о не равноправии, ведь сколько существует замечательных ученных, докторов женщин.       Мое высказывание произвело долгое молчание, которое не в силах терпеть, я постаралась разорвать. — Вот вы, сэр Рэйссер, — обращаясь к директору, начинаю я. — Как вы думаете? Я вот видела, что ваша жена весьма недурно справляется со своими обязанностями, и играет не малую роль в обучении нынешних детей. — Вот поэтому они такие невоспитанные! — вновь взрывается тот старикан, переворачивая мои слова. Это уже не нравится Рэйссеру, ведь его жену только что оскорбили. — То есть вы считаете, что моя жена плоха в обучении детей? — мужчины смотрят друг на друга, сдерживая пылающую ненависть и злость.       Юноши смотрят в изумлении, ведь до этого им, похоже, не доводилось видеть ссоры двух пожилых, сдержанных и всегда серьезных людей. Так же парни были поражены, что это я смогла разжечь такую ссору. Другой мужчина, которого я тоже не знаю, но который выглядит сдержаннее их всех и держится достойнее всего, понял к чему идет дело, потому сказал: — Успокойтесь. — его голубые, льдянистые глаза смотрели прямо на меня, заглядывая прямиком в душу. — Давайте мыслить рационально. У мистера Шикори в потомстве остались одни дочери, а потому, я тоже считаю, что умнее было бы выбрать одну из них на роль будущего старейшины. Если же мы отклоним это, то у нас упадет один из секторов, а потому и работы нам придется делать ещё больше. — Но можно было бы взять кого-то другого! — вновь ворчит тот мужчина. — Можно было, — соглашается тот. — Но представьте сколько это принесет проблем. Со всей истории создания старейшин наши места еще никогда не заменялись, и все наши предки несли историю охотников от поколения к поколению. — многие соглашаются с его словами, задумываясь, а ведь это правда. — И раз у нас возникло разногласие, то предлагаю устроить голосование, и если леди Шикори примут, то дадим ей задание на показание своей верности старейшин. А до этого она не будет равноправным членом.       Я слышу как одобрительные оклики разлетелись по залу. И исходя их этих коротких минут здесь, я уже могу сказать кто голос разума, кто заноза в заднице и враг, а кто их предводитель, способный все обернуть в свою сторону…