Dark and light

       Надежда блекнет. Как и память. Ускользает сквозь пальцы, пока ничего не останется. Ничего, кроме историй. Потому что истории не причиняют боль.        Боль эхом отразилась от свода разрушенного здания, стены затрещали от резкого импульса, вырвавшегося из груди, глаза оставались холодными, наполненными тихой грустью и поздним озарением. Апатия навалилась на плечи, не в силах выдержать груза, упала посреди разрушенного, наполненного светом помещение. Находясь под чарами своего безразличия и совсем потеряв способность здраво мыслить, посмотрела на открывшееся над головой прозрачно-голубое утреннее небо.        Сзади и спереди стояли две фигуры. Пятой фигуры, лежащей минуту назад не было.        Перед ней стоял уже знакомый злодей. Мужчина высокого роста и худого телосложения. Шляпа с пером, желтое пальто, сапоги, красные перчатки и трость. На лице белая маска с узорами. Меж пальцев перебирал два прозрачных шарика. Злодейка, которая Кукла, лежала у его ног. Она медленно ползла к нему, что-то бормоча. Ее тонкая, как её же иглы, рука, падала при одном только поднятии вверх.        — Удивлён. — Проговорил мужчина, подкинув вверх один шарик. Голубизной отдавший шарик, медленно опустилась над головой беспомощной Куклы и "засосал" ее в себя.        Минори лежала пластом на земле. Она не могла больше двигаться: в ее ладони и колени были вонзены длинные толстые иглы, с которым сверху сочилась зеленая жидкость. И думать не надо, что это. Ладони дрожали, пальцы на уровне инстинктов пытались сжаться, закрыть поверхность, а колени просто ныли он рваных ран. Двигаться не могла, даже вздох прибавлял сверху сотни килограмм тяжести, будто бы валун. Желтые глазки начали тускнеть. Впереди все расплывалось. Нет, не от потери сознания. На смену разочарованию, осознанию, бессилию пришла смена слез:        — Уйди от неё.       — К сожалению, Зло сильнее по своей природе. Зло деструктивно. Оно разрушает куда легче.        Часто немые глаза красноречивее уст.        Бесцеремонно, хрустальный шар взлетел вверх.       Она закричала — наверно, вслух закричала — и снова проснулась, на этот раз даже в конвульсиях, потому что теперь уже все в ней содрогалось — и лицо, и одежда, и душа, и мысли. Мысли заговорили сбивчиво, а потом стали вылетать, словно искры от костра; одно слово цеплялось за другое, и на бумагу потекли фразы.        Она тонула. Действительно тонула. Тонула в море страхов, вины и раскаяния. Она задыхалась, сгорала со стыда, не ощущала под собой ног, но то, что толкало её вперёд, было сильнее и стыда её, и разума, и страха. От ярости кровь закипела у неё в жилах, она закричала.        Кровь ударила ей в голову; все барьеры пали, разрушились, разбились, смылись, забылись. Кровь пульсировала в висках, растекаясь, распространяясь по всему телу.       «Так не должно быть! Не должно! — сгусток горячей крови поступил к горлу. — Так нельзя! Это не так! Нет! Прошу!»       — Не надо! Нет!        Стеклянный шар медленно опустился над головой бездыханной Гравитации, точно так же, как и над Куклой. Прошло пять секунд — и тела нет.       — Нет! Отпусти!        Взмахнув плащом, шляпочник пропал.        Ее сердце самостоятельно поднялось в душу, в горловую тесноту, и там сжалось, отпуская из себя жар опасной жизни в верхнюю кожу. Она дернулась ногами, будто бы пыталась встать, чтобы помочь своему сердцу вздрогнуть, но сердце замучилось без воздуха и не могло трудиться. Она раскрыла рот и закричала от горя, желая свои целые кости дял сотления в прах, свою кровавую силу тела от гниения и двор от вечного сиротства.       Убить, заплакать, застрелиться, упасть в обморок, закричать, ударить, провалиться под землю, стать невидимкой, проснуться...       Капли слез, ранее пролитых в этом месте, наблюдают за ней сверху, унесённые ярким звездным светом, кружат в масштабном танце меланхолии, так и хотят сорваться вниз, коснуться ее щек, пробежать по светлому подбородку и вновь вернуться на небосвод. Желание продолжать начатое, бороться за собственный мир тают на глазах, как и желание жить. Сжавшись в комочек посреди огромного, светлого и холодного мира, она с немой печалью в глазах отдалась черной, страшной апатии, пожравшей ее нежную израненную душу.       Она сознавала, что кровь отхлынула от её лица. Чувствовала, как кровь покидает ее сердце, вытекает из неё, словно все артерии лопнули, и вот уж будто в ней не осталось жизни, а только невыносимая боль.       Под гнетом её воя и плача подбежал Жирножвач, вытаскивая аккуратно из её тела иглы. Яд уже давно проник в ее тело, парализовав изначально левую её сторону.        Киришима, несмотря на свои раны и состояние, поднялся на ноги. Медленно, прерывисто, но стараясь и жаждая скорее быть рядом с ней, шагал к ней. Скрепя зубами, рыча от невыносимой боли во всем теле, расстилавшееся перед глазами белок полотно, что появилось и пропадало и даже сверкало, как выпавший снег с утра под солнцем, шёл к ней. Падал — вставал. Спотыкался — шёл дальше. От её крика ему становилось хуже.        Жирножвач поднял Минори на ноги, но та, под гнётом эмоций, валилась с ног. И только Киришима мог ее удержать. Она была готова опуститься на землю, скорее, больше всего она этого желала сейчас и кричать. Кричать навзрыд, надрывая голос так, чтобы не могла больше говорить, до крови. Ему хотелось её обнять, но лицо её укрывал мрак, казалось, этот мрак стоит с ней рядом, словно знакомый, не желающий отойти в сторону.       Она посмотрела сквозь слёзы на него и протянула руки. Они задержали взгляды на мгновение, он видел боль в её глазах. Каждая частичка его жаждала обнять её, прогнать эту боль. В ответ, он протянул ей рук и заключил в себе.        Слишком долго они взрослели. Слишком долго учились отделять зерна от плевел. Самое больное — невозможность обнять тех, кого смог потерять.       — Это я виновата! Я виновата! Я не успела!        Киришима сжал её крепче. Маленькое дрожащее тельце в его груди билось, как птичка в клетке, что просится наружу.       Стояли лишь они одни под открытым небом здания.       Сзади них стоял Жирножвач, что начал скорбить. Понимал, что его коллеги, подруги, а в прошлом одноклассницы нет рядом. Уходят те, кто близки, как никогда. Уходят герои. Уходит надежда. Но ещё страшнее впереди.        Сколько же всего им довелось утратить в тот решающий и трагичный миг. Привычные ценности рухнули, уступив место скорби и отчаянию, которым не было видно конца.        Весь мир рухнул. Разбился вдребезги.

***

      Операция по спасению Эри была выполнена.        Без потерь не обошлось, в том числе о исчезновении Героя № 6 быстро разлетелось по всему миру, и, казалось, что эта тишина во всем мире была сравнима с уходом Всемогущего. Так же уже в больнице разгадалось всемирной огласке, что знаменитый герой Ночноглаз, у которого проходил практику Изуку, также участвующий в операции, к сожалению, скончался в больнице от ранений, несовместимых с жизнью. Ушли два лучших героя:        Один без вести.        Второй погиб.        Мир теряет своих героев. Злодеи торжествуют. Мир рухнул, каждый из людей сломался по-своему. Трудно сказать, кто стал безумнее — я или все остальные.        Злодеи были пойманы. Девочку Эри доставили в больницу вместе с пострадавшими.        Состояние каждого было разным: менее всех пострадала Очако, сильнее всех, как обычно, Изуку. Он вместе с Минори в реанимации: он с ушибами и переломами, а она с интоксикацией и ожогами. Эйджиро в больнице местная мумия.        Состояние каждого, конечно, стабилизировалось, за исключением Минори. Она наотрез отказывалась общаться с чем-то. Никого не впускала в палату. Прогоняла медсестёр. Не спала и не ела. Отказывалась от процедур.        Все это время в больнице — нахлынувшая пустота. Трезвонит без конца телефон, стучатся в палату. А она чувствую себя попугаем, на клетку которого накинули одеяло. Хочет молча смотреть за окно. Трудно общаться.        После дождя ей нравится смотреть на закат, огромный закат со множеством оттенков — кажется, там, за закатом, живет она по-настоящему, а этот она, сидящая после ливня у окна, всего лишь несчастный двойник, никчёмная параллель.        Она хочет реветь и одновременно кричать от этой невыносимой боли, которая приносит приятную радость, что всё закончилось. «Я устала, — в вену вошла игла, — Надоедает темнота. Надоедает неизвестность. Надоедает время, которое мчится на полной скорости, а я не могу ничего исправить. Но так иногда хочется остановиться посреди улицы и закричать во что есть сил, с просьбой вернуться обратно... туда, где все так было ярко, сказочно и незабываемо"        Легко сказать «Надо быть сильной!» Но как это сделать, когда весь твой мир рухнул в пропасть, погребая под своими обломками первую в жизни настоящую любовь и последние надежды?        Врач ввела очередной препарат в вену. Перебинтовала голову девочки и руки намазала мазями. Поставила обед на стол.        — За дверью всю неделю просится к тебе твой одноклассник, — проговорила тихо врач, — Может, впустишь наконец?        «Это Киришима, — подумала Минори, представляя его в своей голове, — Только он так может»       В ответ она качнула головой.        Врач с улыбкой пошла открывать дверь, где стоял удивлённый Эйджиро. Видимо, сам не ожидал, что она впустит.        — Проходи, — пригласила мальчика врач, — только не нагружай её, хорошо?        Он зашёл. Подошел к её кушетке. Взял стул и сел рядом. Она долго смотрела вслед растворяющемуся силуэту на выходе. Странно: ей хотелось плакать.       Она медленно перевела взгляд на Эйджиро: перебинтованный, заклеенный пластырями, с загипсованной рукой, сидел перед ней и читал её. Странно: почувствовала перед ним вину.        — Как ты? — спросил он шепча, натянув уголок губ.        Проморгав намокшие глаза, Минори всхлипнула. В голову вылезли картины произошедшего.        — Нормально. Ты как?        — Я — отлично! — улыбнулся тот, сверкая улыбкой, — Уже готов бежать тренироваться!        С появлением его улыбки ей стала теплее. Словно маленький огонёк в холодной Антарктиде, что пытается вспыхнуть один раз и навсегда растопить многовековые льдины. Он понимал, что разговора не избежать, ведь об этом хотел поговорить он сам.        — Я... правда рада, что ты себя хорошо чувствуешь, — улыбнулась, — Прости меня за то, что я тогда... так...        Эйджиро бережно положил свою руку на руку Минори. Ей этого оказалось достаточно, чтобы оторваться от земли и навсегда перейти во власть его притяжения:        — Нет, все в порядке. Все хорошо, — большая ладонь, отдающая жаром, накрыла маленькую и холодную ладошку. Проглотив через силу подступивший ком, он продолжил, — Я сам был... в таком состоянии, что...        Она была из тех людей, которые с виду гордые и бесчувственные, а внутри нежные и ранимые. И иногда, чтобы сломать её гордость, достаточно просто обнять.        Ведь в этом Минори нуждалась сильнее всего. Чтобы кто-нибудь принял её как есть, без всяких условий, крепко обнял — и хоть ненадолго успокоил.        — Я хочу пообещать тебе, что ты больше никогда не будешь плакать и так страдать, — Эйджиро смотрел на Минори как раньше — с любопытством и каким-то непонятным разочарованием. Она подняла на него глаза, уверенная, что он тут же отвернется. Ничего подобного, он продолжал испытывающе на неё смотреть. Затряслись руки, — Я не мог выдержать твоих эмоций тогда. Ты столько всего пережила и тут ещё... просто... разреши мне быть с тобою! — Он смотрел на нее с такой уверенностью и доверием, что это практически разбило её сердце.        Глаза его загорелись, а ее душа проступила на щеках и губах ярким румянцем. Она поблагодарила его взглядом — одним из тех ясных женских взглядов, которые проникают в самое сердце.        Он не знал, чего она хотела, и понятия не имел, как лучше поступить, но и не мог просто стоять в стороне, пока она плакала. И тогда он просто крепко обнял её и не отпускал, вот и всё. Обнять. Не отпускать. Уткнуться. Помолчать.        Мерцающие звезды одна за другой упали в их сердце... А когда он ее обнял, эти звезды засияли еще ярче.