В моей любви моя погибель

Чонгук полосует лезвием по свежим, не заживающим ранам, кричит, задыхается, плачет, но делает это вновь и вновь, пока не замечает, что вскрывает артерию. Много крови, капающей на кафель, много слез, много боли, много всего, что Чонгук сделал из-за Тэхёна и собственной глупости. Много любви, от которой умереть с каждым днем хочется все больше. Чон перематывает запястье белоснежным бинтом, которое в мгновение становится багряным, завязывает тугим узлом и сползает спиной по стене вниз; ноги больше не держат, к сожалению, не из-за физической усталости. — Так больно, — шепчет Чонгук, совершенно не ощущая, как щиплет порезы. Его раны, как оказалось, гораздо глубже. Под кожей, под мясом, под ребрами, в сердце, от которого не осталось ни черта. Чонгук сидит в луже собственной крови, боясь пошевелиться и почувствовать новую порцию боли; еле дышит, складываясь пополам. «Нужно закинуть штаны в стирку, принять душ, успокоительное и стать похожим на живого человека». Последнее в списке дел остается недостижимым. И Чонгук даже не старается. Встать с пола оказывается сложнее; из-за боязни встретиться лицом к лицу с собственным отражением это становится практически непосильным. Чонгук падает два раза, облакачивается о бортик раковины и рвано вздыхает, встречаясь с собственным взглядом в зеркале. Острые скулы, впалые щеки, нездоровый блеск в глазах и иссушенные губы. Странно, ведь Гук помнит себя красивым парнем с милыми щечками, большими, искрящимися жизнью глазами, и румянцем на щеках. Странно, что «он в прошлом» и «он сейчас» — два совершенно разных человека. Тэхён приходит рано. Скидывает вещи на диван в гостиной, ходит по комнатам и, не найдя ни в одной Чонгука, направляется в ванную. Чон знает этот обыденный тэхёнов маршрут, и отсчитывает секунды перед тем, как в дверь деликатно постучат, но потом, неделикатно не дожидаясь ответа, войдут. Тэхён, не вписываясь в привычный маршрут действий, входит без стука, застывая на пороге ванной. Чонгук прослеживает взглядом взгляд Кима, бегающий от размазанной лужи крови на полу до самого Гука, а потом вздрагивает всем телом, когда ловит глаза Тэхёна на своих. От такого взгляда страшно. Такой взгляд заставляет хотеть опуститься на колени и вымаливать прощение. Только вымаливать прощение за что? Разве Чонгук виноват в том, что любит? Шаги Тэхёна тихие, но поступь угрожающая; Гуку кажется, что прямо сейчас его сожрут живьем и даже не подавятся. Ему кажется, что руки Тэхёна на собственной талии обжигают через одежду, а дыхание на шее туманит разум. Чонгук внутри кричит и задыхается, на деле же — цепляется за края раковины, боясь потерять сознание. Тэхён молча берет руку Чонгука своей, поворачивает внутренней стороной к верху и разочарованно вздыхает. Бинт уже насквозь пропитан кровью, а Чон еле как стоит на ногах, но, конечно, никуда уходить не собирается, покуда здесь стоит Тэхён и держит его в своих чертовых руках. Будто парализует и не позволяет двинуться с места и на жалкий миллиметр. Медленно сводит с ума, забираясь под кожу, отравляя сознание, кровь и воздух. Чонгук захлебывается в этой любви, в которой хочется не купаться, а утонуть. Которая грузом цепляется к ногам и тянет на дно. От которой нет спасения и круга для утопающего. От которой просто нет выхода. — Больно? — спрашивает Тэхён вкрадчиво, все также рассматривая окровавленный бинт. Чонгуку хочется смеяться. — Нет, — отвечает он, пытаясь улыбнуться, но уголки губ дрожат, а в глазах застывают слезы. Больно. Любить больнее, чем наносить порезы. От них, хотя бы, остаются шрамы на теле, а не на душе. Тэхён садится на корточки, Чонгука же садит на крышку унитаза, смотря в глаза так пронзительно, будто не пытается допытаться до правды, а хочет выжечь душу. Чонгук не против, честно говоря; в его глазах давно потух огонь надежды и веры в то неземное, светлое и сильное. Чонгук привык к тем ранам на сердце, но когда каждый раз их ковыряют будто бы скальпелем, больно настолько, что единственным выходом видится окно. Чон представляет, каково просто вот так раскинуть руки подобно крыльям, сделать шаг в пропасть и либо взлететь, либо упасть и разбиться об асфальт. Разбить собственные мечты, сердца родителей и размазать свое тело по земле. Интересно, а если Чонгук выпрыгнет прямо сейчас, то умрет во время полета от страха, или при столкновении с асфальтом? Тэхён аккуратно промывает рану, незатейливо поет что-то под нос — Гук хочет разреветься прямо здесь и прямо сейчас, потому что никогда он не чувствовал себя таким нужным. Таким же ненужным — тоже. Губы дрожат в несмелой улыбке, глаза застилает стеклянная пелена слез. Хочется прикоснуться, провести пальцами по волосам и целовать, куда придется, потому что Тэхён выглядит таким родным, таким уютным, таким своим, что дрожат руки. Такой вроде бы родной, но не его. К сожалению. Тэхён отпускает руку Чонгука, встает и выходит из ванной. Как всегда молча терпит чонгуковы выходки, будто возится с ребенком. Чонгук от безысходности рвет на себе волосы и скулит куда-то внутрь, в душу, чтобы никто не услышал. Потому что Тэхёна любить больно. Невыносимо. Смертельно опасно. И если Ким, как говорил когда-то, не причинит ему боли, то почему тогда позволяет любить, сука? — Почему? — шепчет Гук, слизывая с губ вкус собственных слез. А вопрос так и остается без ответа.