В моей любви моя погибель

[tony oller — say something] — Будешь мороженое? Чонгук смотрит на Тэхёна, как на умственно отсталого, и показательно крутит пальцем у виска. Мороженое зимой едят только те, кто хочет слечь с ангиной и температурой под 38 градусов. — Не придумал ничего лучше? Может еще холодной водой обольемся, чтоб наверняка? Тэхён закатывает глаза и хрипло смеется, отчего сердце Чона почему-то заходится в быстром темпе, а перед глазами ничего, кроме Тэхёна, снежинок, хлопьями ложащихся на взъерошенные волосы, и этой прекрасной, прямоугольной улыбки. Глаза у Кима искрятся неподдельным, искренним, даже каким-то детским счастьем, и Чонгук не может отказать себе в удовольствии полюбоваться таким Тэхёном, не похожим на собственный построенный образ, еще немного. Каких-то пару несчастных секунд. Разве может с них что-то стасться? Чонгук смотрит на кружащегося Тэхёна, на снежинки, падающие и мгновенно таящие на чужих щеках, и не понимает, почему от вида счастливого Кима, на сердце становится так тепло. Чонгук влюбился в Тэхёна в начале декабря. Волшебное чувство. И ведь даже не подозревал поначалу, что за этим волшебным чувством и порхающими бабочками в животе по пятам следует боль. Чонгук не видел ничего, кроме Кима, не видел сожалеющего, а может даже и безразличного взгляда, не думал, что тэхёново счастье поддельное, а в глазах жила привычная пустота. Это ж как надо было влюбиться, чтобы не заметить очевидного? Чонгук придумал взаимную любовь, придумал свой мир и жил в нем, разделяя вместе с Тэхёном и наивно полагая, что теплящееся в сердце чувство — правильное, а Ким самый, что ни наесть, настоящий. Чонгуку хотелось думать, что Тэхён дает себя любить потому, что любит сам, ему хотелось думать, что на все слова о любви Тэхён не отвечал только потому, что не был готов. А потом чувство нужности надломилось, на волю стали выходить сомнения и страхи, а Ким и вовсе перестал улыбаться, смотря на Чонгука. Это то, что называют болью, да? Чон почувствовал тогда ее впервые. — Я люблю тебя. Тэхён молчит. Всегда молчал. Чонгук грустно хмыкает, а сердце сжимается от несправедливости. — А ты меня? Ведь попытка не пытка, да? — Ты знаешь ответ. Тэхён скрывается в коридоре, осторожно закрывает за собой дверь, будто знает, что громкие звуки в глухой тишине раздробят чогуковы барабанные перепонки, но закуривает не на лестничной клетке, а уже в квартире. Не удержался. — Знаю, — запоздало отвечает Чонгук, промаргивает пелену слез, заставляя ее отступить, и делает глоток воды из заранее наполненного стакана. Обида душит горло, стеклом впиваясь в стенки глотки. Это то, что называют болью, да? Чон почувствовал тогда ее впервые. Сейчас вспоминать об этом не так болезненно. Чонгук, на самом деле, уже привык. И к тупой боли, и к чувству ненужности, и к шрамам на теле и душе, и к Тэхёну, приходящему либо рано, либо поздно (по-другому никак). Чонгук привык, а Тэхён приспособился. Но с каждым днем жить легче от этого не становится. Чон смотрит в окно с безразличием, притягивает колени к груди, обхватывая их руками, и замечает Тэхёна. Тот выглядит, как всегда, как с обложки: кремовое пальто, шелковый бежевый шарф, подобранный аккурат в тон к верхней одежде, прямые черные брюки и лакированные туфли, зачищенные до блеска так, что посмотрись в них сейчас Чонгук — сможет увидеть собственное отражение. Вид такого идеального с иголочки Тэхёна ранит и делает Чонгука уязвимым, вид такого Тэхёна, несомненно, заставляет ёкнуть уже потрепанное сердце, уставшее от боли. А Гук, наверное, мазохист. Потому что смотрит на Тэхёна не отрываясь, не упускает из внимания ни одну глубокую затяжку, упивается собственной погибелью, пропуская в легкие и кровь, позволяя травить по собственной воле. «Травите, пожалуйста. Вот он я, а вот мое сердце. О, а разве вы не видите, как оно мучается? Мне вам его показать? Разве вы мне не верите?» Ведь боль Чонгука видно и невооруженным глазом. Тэхён привычно тихо заходит в квартиру, как будто чувствует, что его ждали, но пытается избежать встречи. Тихо разувается, ставит туфли на обувную полку, вешает пальто на вешалку, шарф отправляет туда же. Чонгук так же тихо вздыхает, потому что да, он ждал, но встречаться сейчас не хочется совершенно. Его порезы еще не зажили, и одно лишь напоминание о Тэхёне вскрывает старые раны. — Привет. Чонгук поворачивает голову и ловит усталый, безэмоциональный взгляд Тэхёна на себе. — Привет. Выходит как-то надломленно и жалко. Чонгук, правда, устал ломаться и выворачивать свои чувства наизнанку. Его сердце так болит, так болит, что ни на что другое чонгуковых сил не хватает. Он устал любить, устал плакать, устал приносить себе физическую боль, пытаясь хоть как-то заглушить душевную, устал от Тэхёна, он просто устал от всего. Ему хочется сбежать, но такое ощущение, будто он привязан к Киму цепями, прочными оковами, и сам вложил в тэхёновы руки собственное сердце, будто бы говоря Это твое, оно мне без надобности. Какая глупая ошибка, теперь его забрать намного труднее. Тэхён и Гук смотрят друг на друга пару секунд, Чон тяжело вздыхает и разрывает зрительный контакт, свешивая ноги с подоконника. Почему Ким не видит, как ему больно? Почему не пытается прекратить? От его этой мнимой заботы ведь только хуже, так почему Тэхёну до сих пор не надоедает наблюдать за сломленным Чонгуком, который раньше искал лишь любви? Разве искать любви в любимом человеке плохо? Гук не замечает, как его голову прижимают к крепкой груди, как за нежными поглаживаниями по спине скрывается полное безразличие, и цепляется пальцами за чужую рубашку, силясь не пропитать ее своими слезами. Конечно же, безрезультатно. Здесь и сейчас есть лишь Тэхён, не чувствующий ничего, и Чонгук, чувствующий больше, чем нужно. Разве это не есть настоящая боль?