Тёмная пляска

      Руки стражника разжались и безвольно повисли, позади испустил дух второй из охраны Зала мёртвых. Тальвар медленно вытянул стилет из глазницы и повалил труп на притоптанный снег. Он услышал эхо в глубине катакомб — неровные шаги преследователя. Будь ты проклят за свою живучесть, Хелвард! Сердце забилось сильнее, выталкивая всё больше крови из раны на шее. Нижняя рубаха прилипла к груди и мешает двигаться. Он точно подхватил заразу от когтей вампира и должен скорее вернуться в Убежище! Но так нельзя. За ним кровавый след, а теперь Братство не может себе позволить подобные оплошности. В город тоже нельзя, не в таком состоянии. Позволить навязанному Арнбьорном контракту оставить его здесь, павшим от рук Хелварда? Если он не поторопится, умрёт ещё более жалко, и даже не в бою. Каждый следующий шаг отнимает в два раза больше сил чем предыдущий, и путь до Убежища — даже прямой — кажется непреодолимым.       … музыка жизни. Тишина…       Тальвар не мог стиснуть зубы так, чтобы они перестали стучать. Перед глазами плыло. Кровь не желала останавливаться! Он всем весом налёг на дверь и она, наконец, медленно открылась. Изнутри его обдало чуть более тёплым воздухом, от которого в голове ещё больше помутилось. Странный запах, не как обычно — тяжелее. Воздух вдыхался с трудом и застревал в глотке, вызывая тошноту. Лишь бы мать была в состоянии позвать помощь. Тальвар медленно дошёл до расшатанного стола и упёрся в него руками пошире, чтобы не потерять равновесие.       — … предатели! Шепчутся в чертоге… С кем он разговаривает? — Голос матери едва слышался через прикрытую дверь. — Я чую… я знаю! Этот ненормальный что-то задумал. Я должна. Мой долг прекратить это. Он использует Мать Ночи. Он настроил против меня Арнбьорна. Я не раз спасала это Убежище. И должна снова!..       Проклятье. Она бредит. Тальвар с отчаянием глянул на дверь и рыжую, жгущую глаза полосу света. Если мать начнёт орать, его голову разорвёт. Нужно спуститься. Дойти до кузни. Прижечь рану. Ворот на ощупь как склизкая водоросль, противный как старая посудная тряпка. Сколько крови он уже потерял? Даже ноющая от удара об стену спина в сравнении ощущается здоровой. Он должен дойти до кузни. Спуститься. Рука шуршит по стене, цепляя неровные камни. Скорее к теплу и свету, без лишних и резких движений.       Стараясь не смотреть прямо на огонь, Тальвар сел, достал стилет из сапога и сунул в угли. Даже за закрытыми глазами пещера качалась; звуки водопада били по ушам. На то, чтобы освободить шею, потребовалась вечность. Тальвар закусил испачканную кровью перчатку и ощупал рану, шипя и поминая Ситиса. Она казалась крошечной, просто смешной. В пылу боя он её даже не почувствовал.       Вдох. Рука со стилетом задрожала, выдавая его слабость и страх. Выдох. Шею поцеловал жар раскаленного металла. Вдох. На секунду Тальвару показалось, что лезвие холодное.       До спальни донесли? Удивительно. Если бы не запах и знакомое ощущение от пребывания в своей продавленной кровати, решил бы, что его и поднимать не стали. Небольшая жаровня горела на месте прикроватного стола, с другой её стороны чуть поодаль сидел Арнбьорн и точил ножи. Тальвар ощупал шею — задел припарку, пальцы испачкались в чём-то вязком и зелёно-пахучем. Арнбьорн хмыкнул.       — Что за тварь, что из царапины столько натекло? — спросил он устало и отложил заточенный нож на стол, чтобы тут же приняться за другой.       — Вампир, — едва шевеля сухими губами, ответил Тальвар, попытался сесть, но повалился обратно.       — Кровосос значит. Я тебя за остроухой отправил. Ты теперь бабку убить без проблем не можешь?       Вопреки обыкновению это прозвучало не насмешкой. Арнбьорн говорил так устало и грустно, что это растопило бы кого-то постороннего. В мыслях Тальвара царила жажда, и мало что могло бы сейчас стать более важным. Он глянул на длинный, давно не скоблёный стол — пусто. Не верилось, что Арнбьорн, непонятно зачем сидящий тут, не додумался о возмещении жидкости при кровопотере.       — Я выполнил контракт.       — Да уж. Хелвард про тебя всем, кто слушал, уже рассказал. Он тебя знает по имени, знает, как ты выглядишь. И кровавый след ведёт сюда. В город не суйся. На Хелварда есть контракт, но он пока полежит. Подозрительно его затыкать сейчас. А через месяц, как утихнет, порешишь его.       — Через месяц? — сквозь зубы прошипел Тальвар, спустив ноги на ледяной пол и, наконец, сев. — А имперцы? У нас нет времени.       — И что ты предлагаешь? Сбежать? Астрид не согласится.       — Но…       Арнбьорн махнул рукой.       — Боишься — беги. Бабетта так и сделала. Взяла контракт и исчезла. Если в её мёртвой голове есть разум, она не вернётся.       — Ты же Слышащий! — Тальвар не мог поверить в подобное равнодушие. — Избранный Матерью Ночи. Она выбрала тебя, зная, что ты позаботишься о Семье! Ты не можешь притворяться, что всё нормально, и ждать смерти!       Взгляд смертника или запойного алкоголика был ему ответом. Вызывающее ярость безразличие, через которое не достучаться. Будто Тальвар дитя, требующее невозможных подвигов у отжившего своё старца.       — Если запахнет жареным… — Арнбьорн закрыл глаза, будто ему мучительно было смотреть вокруг. — Когда. Когда поймёшь, что всё пропало, беги. Беги так, чтобы хвоста не видели, окорочок.       Тьма коридора поглотила Арнбьорна, но Тальвар продолжал смотреть ему вслед. Что-то не так. Сложнее, чем их внутренний разлад. Разве столь костного и непробиваемого норда возьмёшь чем-то простым? Может, общение с Матерью Ночи тяжелее обычного разговора? Может, нужны специальные ритуалы и кровь? Может, она забирает жизненные силы взамен на имена? Тальвар мотнул головой, прогоняя бесполезные выдумки. Ему лучше заняться тем, что он понимает, и начать с помощи себе. В тайнике оставалась пара зелий, что быстро поставят его на ноги. Две последние склянки: спиртовая быстро действующая оздоровительная настойка и не очень хорошо отфильтрованное, но действенное зелье, ускоряющее восстановление магии. Выпить обе и идти к водопаду. Напиться, отмыться и почувствовать себя, наконец, живым.       Закончив отчёт и подписав дату, Тальвар осторожно размял спину — почти не болела. Ожог на шее покрылся плотной коркой, и если ворот рубахи не задевал кожу, почти не беспокоил. Зелья отлично подействовали: удавалось каждый час исцелять себя, шрамы на ладонях полностью зажили. Единственное насущное, что сейчас волновало — еда. Но идти на кухню Тальвар не хотел — её оккупировали ссорящиеся мать и Габриэлла. Вопреки обыкновению он не стал подслушивать, а лишь надеялся, что они скоро уйдут, а в шкафу останется что-то съестное.       По Убежищу внезапно пронёсся нечеловечески громкий вопль, перекрывший даже звуки водопада. Орала мать. Тальвар выскочил из-за стола, саданувшись коленом о скамейку и бросился на кухню через верхнюю галерею. Отталкиваясь от стен на поворотах, он едва успел затормозить у деревянной лестницы. От яркого света всё ещё слепило глаза, но разглядеть Хранителя, замахнувшегося на мать, удалось почти сразу. Габриэлла с шипением вцепилась в него со спины и потянула на себя. Она слепо елозила рукой в попытках выбить клинок, но пропустила быстрый, на грани видимости укол в бок. Кровь текла сквозь её судорожно сжимающиеся пальцы, данмерка осела с беспомощным стоном и завалилась на спину. Мать не пыталась ничего сделать — она застыла и беспомощно ждала расправы, распахнув глаза как безумная. Тальвар разогнался и спрыгнул с верхнего уровня на стол — тот заскрипел и треснул под его весом. Цицерон удивлённо вскинул голову и отлетел к стене. Тальвар целился в шею, но не рассчитал и удар ноги пришёлся в грудь. Нужно было повязать Хранителя, до того как он снова кого-то ранит или хотя бы придержать, пока мать найдёт верёвку.       — Убей его! Убей его!       Тальвар вздрогнул, его обдало холодом — он не думал действительно отправить Хранителя к Ситису. Он не мог совершить что-то настолько неправильное для Братства.       — Нет. Мне нужна верёвка. Неси верёвку!       Мать снова взвизгнула. В висок ударило что-то тяжёлое. Горячая кровь плеснула в лицо вместе с острой тонкой болью, лишив его зрения. Перед глазами расплылась темнота, звуки стали смешными, будто из сна — ненастоящими. Вопли матери меняли тональность, но слов Тальвар разобрать не мог. Слышал рык и нечто похожее на писк. Попытался опереться на руку, но она отозвалась оглушающей болью, даже большей, чем та, от удара спиной об стену. Тальвар зашептал формулу исцеления, но вместо сияния и тепла увидел лишь мрак и плавал в нём, пока не услышал, как надрывается Филиси.       — Пусти меня!       — Успокойся. Вечно вы — молодёжь — суетитесь. Я его внимательно осмотрел, ничего с ним не случится. Проснётся и сам себя подлатает.       — Почему он на полу? Почему никто не отнёс его в комнату?! С дороги!       — Тебе запрещено тут быть. Возвращайся в Рифтен, пока не вернулась Астрид.       Второй голос — тихий и хриплый — принадлежал Фестусу.       — Я была рождена в кругу Тёмного братства. Пусть Мать Ночи и Отец Ужаса скажут, что я не имею права быть здесь! А теперь с дороги, старик, или вся магия Нирна не соберёт тебя в кучку, когда я с тобой закончу!       Фестус хмыкнул и видимо решил не настаивать, его шарканье отдалялось.       — Тави! Ситис, сколько крови, — заполошно шептала Филиси. От её попыток Тальвар только сильнее мечтал лежать на холодном полу в спокойствии. — Поднимайся. Давай. Садись! Я промою тебе лицо и перевяжу руку. Ты можешь говорить?       — Могу, — нехотя признался Тальвар.       Когда Филиси его растрясла, оказалось, что всё не так плохо. Заклинание остановило кровь, а сестра справлялась с промывкой ран, и через некоторое время он с облегчением рассмотрел белое от волнения лицо Филиси. Её горящие гневом и любопытством глаза требовали ответов.       Филиси зашла в комнату с источающей пар кружкой в руках и мученическим выражением лица.       — Старый хрен сделал тебе восстанавливающий отвар из какой-то гнили.       — Настойка на грибах? Выбирать не приходится, — Тальвар протянул руки за кружкой и поморщился от концентрированного петрикора, который ещё и придётся пить. Он выдохнул и сделал один обжигающий глоток. Желудок протестующе сжался, но Тальвар не собирался терпеть то, что стало с лицом, а магия требовала сил. Отдышавшись, он глянул на сестру: — Как Габриэлла?       — Ужасно. Если ты не сможешь её исцелить, она долго не протянет. С ней Назир, поит её чем-то медовым. — Филиси беспокойно ходила по комнате и кусала ногти. — Наверное, яд сладостью маскирует, хотя кто знает. Она бредит: говорит, что лучше так, чем сгореть. Она уверена, что ты хочешь её сжечь. Почему она говорит про тебя такое?       — Я не знаю. Может, она тоже что-то употребляет?       — Назир позовёт тебя, если уговорит её принять твою помощь или она отрубится. Ситис, что за бред тут творится? Никто не видел ни Арнбьорна, ни Астрид. У вас ждёт казни Рейвин. Никакой организации, всё просто в бездну катится! Чтобы меня отлучили от Убежища! В голове не укладывается. Ладно. Я… мне нужно… Назир попросил меня приготовить место для казни, а Фестус готовит специальный горючий состав. Постарайся не усложнить ничего, пока меня нет. Хорошо? — Филиси присела на край кровати и повторила: — Хорошо?       — Договорились, — ломко улыбнулся Тальвар.       Сестра тронула его висок мягкими прохладными губами и через мгновение уже махала на прощание у входа в комнату.       Идти к Габриэлле он не хотел. Не потому что испытывал к ней отвращение, скорее от появившихся недавно мыслей об огне. Что если Пенитус Окулатус, как хорошие шпионы, решат не рисковать открытым боем, а применят жестокость и хитрость? Немного смолы и… страшный конец. На казни можно будет полюбоваться на то, что станет с ними при таком исходе. Сбежать? Тальвар отмахнулся от мысли. Он уже был на лестнице, ведущей к спальням, видел как Назир понёс кровавые тряпки в кухню. Кровь. Смерть. Страх — то, что должна испытывать жертва. Не ассасин Тёмного братства. Но ощущение, что петля сжимается, с каждым часом становилось всё более навязчивым. Может, пусть умрёт? Может, Тёмное братство должно исчезнуть? Можно собрать вещи и уйти, стать никем, искать свою судьбу где-то далеко в Сиродиле, Хай Роке. Выучиться ремеслу, продавать настойки для стояка и желудка где-нибудь в глубинке. Снять с себя ответственность.       Габриэлла металась на постели и комкала в пальцах одеяло. Перевязь уже намокла, и кровь сочилась на кровать. Тальвар присел на табурет подле неё и посмотрел на сестру. Он не чувствовал связи между ними, никогда, даже в хорошие времена. Статуя. Серая. Полудохлая и нуждающаяся в помощи. Простой жест над раной, чтобы проверить, отравлена ли — ничего. Исцелить без сопротивления яда и самой жертвы будет хоть и затратно, но просто. Подлатает за десяток минут, и, если повезёт, Габриэлла даже не проснётся, чтобы высказать своё мнение.       Время тянулось. Когда перед глазами зарябили пятна, Тальвар прекратил лечение. Раны он затянул, прогнать грязь из тканей оказалось сложнее. Всё, что вытянул, впиталось в повязки, которые он не стал снимать, а раздвинул. Излишки капали на кровать.       — Ты что?.. Что делаешь? — едва шевеля черными губами и безумно пялясь в глаза Тальвару, вопросила Габриэлла.       — Исцелил как смог.       Сестра взревела, вцепилась в повязки и пыталась их порвать, разбрасывая всюду сгустки крови. Тальвар отшатнулся от неё, сбив табурет.       — Ты хочешь, чтобы я горела?! — Габриэлла схватила свечу с прикроватного столика и кинула. — Хочешь! Чтобы! Горела! — в Тальвара полетели маслообразный кусок жирной мази и деревянная лопатка для нанесения лекарства на бинты. — Предатель!       Тальвар скрылся в коридоре, свернул налево, опасаясь встретиться с Назиром, что наверняка заинтересуется шумом. Он чувствовал себя больным. Ожидал подобного, но всё равно не был готов. И устал, будто выпил яд из концентрированного безумия. Грязный пол почти слился в однотонную полосу, так быстро Тальвар убегал от всего. Остановила его дверь в святилище. Тальвар вошёл в окуренную комнату, без Цицерона пустую и тихую. Убрал свечи, погасил две лампы из трёх и взглядом примерился к гробу. Бежать — правильная идея. Но не от себя и Братства. От врагов — окулатус. Раз никому нет дела, он вывезет из Убежища самое ценное.       В ширину саркофаг не представлял проблем, а вот лик Ситиса, увеличивающий длину, помешает поворачивать в узких коридорах. Наверняка его можно снять — он должен как-то крепиться изнутри. Тальвар замер перед гробом и в нерешительности тронул створки. Закрыл глаза и провалился в мысли. Почему Арнбьорн? Неужели он мог что-то исправить? Он же… тот, кто живёт своими желаниями. В нём нет усидчивости, нет тяги к мышлению. Прост и когда-то был силён. Теперь придавлен. А воля Матери Ночи всё ещё неизвестна.       Тальвар поморщился от концентрированного бальзамического запаха, ударившего в нос, стоило открыть гроб, но отбросил всё, чтобы скорее заняться делом. Внутреннее крепление оказалось простым, чтобы снять, лик нужно было всего лишь повернуть и приподнять. Не с первого раза, но получилось. Тальвар быстро опустил его на пол, с трудом удержав — тот оказался тяжелее, чем выглядел. Или это он выдохся, и следовало отдохнуть и поесть. Но в буфете он видел только сухари и пару кусочков вяленого мяса, не внушавших доверия.       Он отдал деньги на данстарское Убежище, а нужно было забивать кладовку где-то в Фолкрите и быть эгоистом. Жить для себя, а не бегать как муравей, поднимая гроб в несколько раз больше его веса! Тальвар со всей силы саданул ногой по свечам. Они разлетелись, тихо трескаясь и покрывая пол оплывшими кусочками воска. Тальвар уселся на расчищенный от свеч постамент и врылся пальцами в волосы. Никто не поможет ему. Ситис…       — Я должен что-то сделать. Нужна телега и лошадь.       Саркофаг, сколько на него не смотри, оставался таким же гигантским и тяжёлым. Нужны верёвки. Много. С этим поможет Филиси, она же и вывезет гроб, спрячет где-то далеко, в какой-нибудь неизвестной пещере.       — У нас всё получится, — пообещал Тальвар, прикоснувшись ладонью к саркофагу.       Его пальцы на мгновение увязли в металле. Он отшатнулся, глянул на руку — она выглядела как обёрнутая в перчатку из чёрного прозрачного тумана.       — И снова… Слышащий стоит на коленях перед Ситисом, как и его предшественник.       Тальвар попятился и упал на колени. Невозможно! Ситис, он ковырялся в гробу Матери Ночи! Осквернил её своими потугами на спасение. Фамильярничал!       — Нечестивая Матрона, прошу, прости мою дерзость.       — Молчаливый труп вызывает у тебя больше уверенности, дитя?       — Я…       — Ты… Как долго ты ждал. Сомневался… Боялся… Ликуй, Слышащий. Я дарю тебе мой голос. Я буду говорить с тобой, и ты выполнишь для меня задание. Очищение от неверных. Сколь низко пали мои дети. Это Убежище встретит тьму. А тьма наступает со смертью тишины.       — Очищение?!       Мать Ночи не ответила. От гроба больше не исходило тьмы и силы, круги на воде успокоились. Тальвар стоял на коленях перед «мёртвой старухой», Тёмной Матерью, голосом самого Ситиса. Наделённый властью наконец взять Братство в свои руки и как никогда бессильный. Ему никто не поверит, скажи он, что избран. Никому и не нужно верить, потому что они должны умереть. Как же он был самонадеян и глуп! Врал себе, что мог бы избавиться от Бабетты — хотел избавиться. А Назир? Бил его и наслаждался — сладко было бы отомстить? Габриэлла. Матушка. Фестус. Очищение от неверных — Филиси? Ни за что, пока он дышит.       Тальвар выбежал из святилища, задыхаясь. Вернулся к воде, напился, проверил ожог под припаркой — как в бреду. Он проклят… Избран! Должен выполнить приказ. Нарушить Догматы, взять власть.       — Тебе плохо? — Филиси стояла в двух шагах, занесённая медленно таящим снегом. — Ты белый весь.       Ври, пока не испортил всё! Тальвар умылся ледяной водой снова.       — Габриэлла. Очнулась после исцеления, наговорила всякого.       — Ты не виноват, ясно?       Дрожь пронзила его. Он не представлял, как посмотрит в глаза кому-то из Семьи, но смотреть на Филиси было ещё мучительней. Врёт ей и боится смотреть, будто Ситис из глубины его глаз потянется за её жизнью.       — Не думай об этом. Место для казни готово?       — Да. Вот молоток, отнесу его Назиру. А как стемнеет, он дотащит Рейвина до поляны. Схожу, узнаю всё ли готово у старика.       — Я тебя в комнате подожду.       Столько нужно успеть, а время беспощадно.       Сперва данмер умолял. Теперь просто сгорал — как факел, очерчивая дрожащий круг на грязном, истоптанном снегу. Ночное небо чистое — изредка по нему пробегало ящерицей зелёное сияние. Сперва казавшиеся голубыми ели почернели в свете огня и больше походили на угольный рисунок на синем полотне. Рука разболелась, и Тальвар то прижимал её к боку, то наоборот отпускал свободно болтаться, не понимая как легче. Вдыхал вонь горящего тела, лишь мысленно отмечая смрад и надеясь не почуять его в Убежище, вопреки предсказаниям Габриэллы. Назир и Фестус давно ушли, стоило данмеру затихнуть, а он почему-то остался. Воображал боль от ожога, но везде и разом. Сейчас следовало перекинуться парой слов с Филиси, раз не получилось в прошлый раз, когда она вернулась поникшая и сказала только: «Пыталась поговорить с Габриэллой». Но разговор не пошел в нужное русло: сестра спрашивала совсем не то — её проницательность, к лучшему, обтекает его. Она возмущалась, и сводит к одному: беги. Это самый подходящий момент заговорить о краже необходимых вещей, но Филиси взвизгнула и застучала по его плечу. По больной руке. Он отошёл и обернулся — за ними следили. И это… Тальвар настойчиво сблизился с чужаком, хотя Филиси повисла на нём и говорила глупости. Это он. Тот самый шпион-окулатус. Похоже, гонка со временем проиграна. Филиси скинула капюшон и начала озираться, и по её расслабленно опустившимся плечам Тальвар догадался, что никого в округе больше нет.       А тем временем окулатус вторил глупости сестры:       — Я надеялся снова увидеть тебя в зелёном.       Было больше похоже на откровение, чем на шутку. Тальвар выдохнул смешок, и заметил на непрошеном госте неподходящую для ночных прогулок в лесу, легкую одежду. И ещё кое-что.       — Молния не бьёт дважды в одно и то же место. Ты пришёл безоружным?       Прозвучало скорее как угроза, но окулатус так не посчитал. Наверное, он всё же маг, раз так спокоен без холодного оружия.       — Я никуда не шёл.       — Один, — продолжал давить Тальвар, совершенно не готовый к подобному разговору, чувствуя себя неловко и злясь на непонимание происходящего.       — Нужно было проветрить голову.       — И что же делают потерявшиеся имперские агенты, натыкаясь безоружными на Тёмное братство?       — Вспоминают общее прошлое?       Улыбка, хоть и не совсем искренняя, смягчает задумчивое лицо окулатус. Тальвар хотел бы знать его имя, отделить его от красно-серебряного легиона. Приблизиться мысленно. Познакомиться, сунуться в ловушку, вдруг повезёт более ловкому зверю, а не охотнику.       — Я надеюсь, вы не собираетесь драться. — Сестра разбила очарование момента в хрусткие стеклянные осколки. — Последнее что нужно девушке — это наблюдать за дракой двух инвалидов на морозе.       — Никто не собирается драться, моя дорогая сестра, — тянет Тальвар. Он получил возможность посмотреть на… на врага. На шутку судьбы, из-за которой тот, кто наслаждается свободой приносить смерть, заперт по другую сторону — правильную, законную. Не о чем здесь мечтать. — Предлагаю разойтись и забыть об этой встрече.       — Ты никогда меня не слушаешь. Ноктюрнолова россыпь тебе в лицо, а ты: «Фу, не надо мне», — едва слышно бурчала и передразнивала Филиси. — И вообще! Я пойду. Ты знаешь, где меня найти.       Филиси направилась в сторону кладбища, высоко поднимая ноги, всей собой демонстрируя раздражение. Обернулась, чтобы ещё раз скорчить рожу, но вскоре скрылась за деревьями и затихла.       — Разойтись, — окулатус вдумчиво раскатал на языке это слово. У него был странный акцент, будто портовый, схваченный из кусочков со всего света, но чёткий центрально-сиродильский выговор. Приятный голос, ожидаемый тамриэлик. — Так просто? То, что случилось в Гидеоне, до сих пор держит в руках мою жизнь.       — Жалко-то как. Но я с детства сочувствовать не обучен.       — Врать тоже.       Тальвар едва не вылупился удивлённо и потеряно. Как с таким разговаривать? Не диалог, а сражение, хоть и сказана пара слов.       — Ты не думал о нашей встрече? Я знаю, что сделал, и понимаю, как на это посмотрели бы нормальные люди. И также я знаю, что чувствовал в тот момент, и помню, как на меня смотрел ты. Упивался. Я бессчётное число раз вспоминал то, каким увидел тебя.       У Тальвара резко пересохло во рту. Он склонил голову, чтобы капюшон скрыл тенью лицо.       — Зачем ты мне это говоришь?       — На Тёмное братство очень скоро начнётся охота. И скорее всего тебя убьют. А я этого не хочу. Я не могу этого допустить.       Тальвар не верил, что его жизнь имела ценность для кого-то, кроме Филиси. Особенно для человека, который видел его второй раз в жизни. Дикость.       — Наверное, теперь я могу расслабиться и не думать об опасности. Ты защитишь меня от окулатус и сложишь ещё больше трупов у холма моего величия.       — Говорят, что чем красивее змея, тем ядовитей. Мы сравнялись в знании поговорок. Подарок на прощание, если позволишь: Астрид продали отравленный сахар. Будь осторожен, а лучше беги. Только не умирай.       Окулатус попятился, поднял руку на прощание и ушёл по своим следам.