Тёмная пляска

      Мысли метались и пищали как стая крыс. Беспокойные, бесполезные. Арктур плёлся по закоулкам Фолкрита в поисках решимости выбрать хотя бы одну, приподнять и рассмотреть. Стараясь спасти руки от нестерпимого холода и ветра, шелушащего кожу, он подносил пальцы к губам и согревал их дыханием. Вернуться бы в тепло… таверны? К Келю. Арктур мотнул головой, будто этот жест убедит его в правдивости отказа от этого желания. Или к агентам в подвал? Пошуршать бумагами, подумать. Заняться делом. Или тайно пробраться в угловую комнату, придвинуть кровать вплотную к двери и поспать? Тихо надеяться, что никто его не заметит, не услышит дыхания, и неизбежная попытка объясниться отодвинется ещё совсем ненадолго.       Впереди показалась более широкая улочка, отмеченная тяжёлыми следами стражников. Кажется, он приближается к центру. Арктур огляделся, куда бы свернуть, и зацепился взглядом за почти полностью скрытый снегом розыскной плакат. Подсветив себе тусклой «свечой», он осторожно счистил крошащуюся сине-серую в цвет неба наледь. Буквы растеклись от влаги, углы плаката обтрепало, а края превратились в кашу. Но огромная обличающая надпись «УБИЙЦА!» горела, несмотря на чернильные слёзы, скатывающиеся на портрет.       — Какие люди, — Арктур невесело ухмыльнулся и удивился, закончив очищать нижнюю часть плаката. — И какие деньги.       Внешность Тальвара отзывалась с тем, что он сохранил в памяти, но злое выражение портило сходство, рисовалось грубо, нарочито. И босмерские глаза здесь были лишними, на самом деле они имперские — горький шоколад, влажный чернозём. Арктур сорвал плакат — рыхлая бумага разошлась на две части. На стене дома осталось имя, написанное нордскими рунами, и тысяча дрейков награды. А ведь со стороны они одинаковые, заслуживают попыток привлечь отважных охотников за головами. Бумага смялась в руках в липкий мокрый комок и упала в сугроб.       Тальвар. Странный голос: больше шепота, чем звуков. Рациональность. Неумение врать. Амбиции? Но чьи амбиции: его или вынужденные? Подойти бы… поговорить. Арктур расправил начавшую отваливаться от стены нижнюю половину плаката.       — Он тебе покоя не даёт? — лукаво взбаламутила тишину Кор.       Не то что бы Арктур совсем не ожидал слежки, но шагов не слышал и не почуял чужого присутствия. Зашедшееся сердце медленно успокаивалось, опасности не было — Кор сидела на широких перилах рядом со свалявшейся шкурой и висящим на гвозде свечным фонарём.       — Уже давно, — с приветственным кивком ответил Арктур. — Я не хочу, чтобы он погиб. — Кор прищурилась и принялась очищать от снега свалявшуюся в сливовидные пучки шерсть, будто только за этим и пришла. Молчание затянулось. — Ты, похоже, думаешь, что он ничего не делает, чтобы спастись.       — Героя ждёт, наверное.       Светлячок моргнул, проплыл мимо лица Кор, подсветив её скупую улыбку, и погас. Теперь Арктур видел только высокую тонкую фигуру в капюшоне, своей безликостью навевающую опаску.       — И как, я подхожу?       Кор фыркнула, выдыхая смешок, и нетерпеливо заболтала ногой в воздухе. По широкой улице прошёл стражник с факелом, молчание длилось пока в свидетелях не остались лишь луны.       — Ты — имперский шпион, ищешь способ добраться до секретов Братства. Передашь их своим хозяевам и неизбежно будешь крайне жестоко убит. Твоя душа канет в Пустоту, где Отец Ужаса обречёт тебя на вечные муки. Но зачем ты пытаешься проникнуть в Семью, если твои собратья уже готовы её уничтожить?       — Они мне не собратья, и Тальвар видел это. Я больше не хочу жить со стаей волков за спиной и гибелью за Империю впереди. Я… — Арктур облизнул губы; их защипало и стянуло, так что на следующем слове они потрескались. — Я устал быть ручным бесплатным чудовищем в магическом ошейнике.       Кор выдавила ядовитый стон, огром ударивший по арктуровой гордости. Вот кто в Братстве сочувствовать не обучен.       — А название-то шикарное. — Кор принялась выводить его на тамриэлике на балке сверху вниз. — Знаешь, у меня есть заведение для досуга, совсем недавно обновила. Не хочешь подзаработать?       Взбесить пытается, сбивая серьёзность в пошлятину. Арктур оценил попытку, но в сравнении с грязью от окулатус она блекла.       — Не та душевная организация, чтобы забористо трахаться с первыми встречными, — вкрадчиво проговорил он, не позволив себе скрестить руки, выдав, что хоть и каплю, но его задело. — Убиваю я лучше.       Кор угукнула и вспрыгнула на ноги. Теперь её не скрытое в тени навеса лицо, скованное серьёзностью, выдало, что не имеет ничего общего ни с голосом, ни со словами.       — Скоро представится случай проверить. Я чую, как приближается опасность и уходит время. Хочешь сбежать от Империи, спаси моего брата. В благодарность я поручусь за тебя.       — И твоё слово будет иметь вес?       — Разумеется, — притворно обиделась Кор и сверкнула глазами. — Кто-то же должен привести тебя с улицы в дом. Не вижу других желающих.       — А тебя не выгнали?       — Много ты понимаешь! Тех, кто рождён в Братстве, нельзя просто выгнать. Мы — дети Ситиса и Матери Ночи.       — Выходит, ты своего рода аристократка? Все равны, но некоторые… — съязвил Арктур, наклонив голову и с вызовом глядя на Кор.       Не он начал плеваться ядом, а только подхватил перчатку. Очень редко доводилось общаться с теми, кто тоже умел сражаться словами и не пытался всё загасить, как приписывают приличия.       — Ты ищешь аналогии. Хочешь, чтобы всё стало понятно. — Кор посмотрела на притоптанный вокруг себя снег, а потом громко вздохнула. — Сейчас не это важно. Помоги Тальвару, и я помогу тебе. Без меня ты сможешь рассчитывать разве что на холодную камеру в Убежище и роль тролльей пищи. А может игрушки, чтобы удовлетворить похоть или желание причинить боль. Если выживешь конечно… А ещё…       — Я всё понял, — перебил Арктур, подняв руки. — Ты мне, я тебе. Всё честно.       — Нет. Но пока да. Ступай в тенях. И вот, кажется, это твоё. — Кор протянула серебряную стрелу и шаловливо покрутила ею в воздухе. — Чудовищно бесполезная штука.       Арктур взял стрелу и сжал холодный металл. Похоже, он совсем разучился играть, и Кор давно всё спланировала. Она уходила танцующей походкой победителя, а он чувствовал себя обведённым вокруг пальца.       Арктур постучал. Он может вернуться, за всё, что пришлось пережить — заслужил. Это так возмутительно очевидно, но не существует для Келя как положительный аргумент. От двери пахло смолой, она старая, в отошедших от поверхности щепках поселилась серая пыль. Стук. Тишина. Может и хорошо, что ответа нет. Или что Кель не хочет, может и не готов говорить. Готовность — чья-то очень заразная выдумка. Арктур замялся, под ложечкой засосала тревога. И так замёрзшие руки стали влажными и леденели ещё сильнее. Арктур снова постучал. В этот раз он рад безответности. Теперь в подвал? Нет, в таверне куда теплее чем на улице, и он устал, в глазах песок, от того как ветер на широких улицах выдувал из них слёзы.       Ключ повернулся, из комнаты просочился свет, запах зажжённых свеч и дорогих чернил. И будто поцелуй — прикосновение тепла. Кель сидел на кровати в ворохе бумаг, расстроенный, с вздыбленными кудрями и почти загнанным закрытым взглядом. Как замёрзший мёд, просто неправильно. На книжном пюпитре незаконченный черновик письма, на столе расковырянная каша и мясо, уже покрывшиеся белёсой жирной корочкой. В моменте Арктур поймал ощущение, что Кель в его комнате, почти достаточно, чтобы улыбнуться, хоть и неуместно.       — Пытаюсь написать отцу, но ловлю себя на обиде и желании требовать ответы. Такое письмо он и дочитывать не станет.       Кель отложил перо на тумбу и принялся убираться, пряча глаза. Когда имперский порядок был восстановлен, неловкость в воздухе почти конденсировалась. Кель злился, но почти ничто этого не выдавало. Неловкость, сомнения, с пинка расшатанное представление о семье, самой твёрдой опоре — его заслуга. Следовало молчать. Арктур закрыл дверь. Как они, братья и любовники, легат и преступник, что-то решат?       — Ты не попросил моей помощи.       Разочарование и холод, голос Келя низкий и тёмный, что пробирает Арктура до мурашек, до желания заорать, потому что оправданий и страхов у него полный желудок. Пусть уже Кель сунет ему в рот свои мозолистые дрожащие пальцы, сил нет сдерживается. Но Арктур молчит, потому что Кель ещё не сказал, что правда у него на уме.       — Послушай, я понимаю, как это могло произойти. Ты сам говорил о пропаганде, манипуляции… Тебя запугали? Внушили, что никто не поможет? Кто тебе сказал, что мой отец хочет тебя убить?       — Те, кого он послал меня прикончить.       — И таким людям, конечно, можно верить на слово.       — А зачем им врать? — взвился Арктур, совершенно не желая обсуждать Аркуса Варена, будь он проклят! — Чтобы, если вдруг им не удастся отправить меня в Этериус, я знал кто заказчик?       Кель нервно прошёлся по комнате вдоль кровати, будто что-то просчитывал и тщательно взвешивал. Свечи трепетали от движения воздуха, и запах воска стал насыщеннее. Ветер сменился и теперь бил в узкое окно, прикрытое ставнями. Арктур ждал и смотрел на еду. Час назад он умирал с голода, а теперь его воротит. Наконец, Кель остановился и проговорил:       — Если бы отцу нужна была твоя жизнь, он бы забрал её куда раньше. Несчастный случай на охоте, нападение наёмников, смерть во сне от «удушья», рыбья кость. Да что угодно! Но нет, тебе выпала честь попасть в элитные войска Империи. Как бы он ни был зол из-за наших отношений, он не выставил тебя на мороз. Не говори, что не мог сунуть тебя в мешок и выкинуть в пустыне Эльсвейра. Он строгий и жестокий. Но не подлый. Да, он заявлял права на твои земли, но только после того, как Амон Мотьер пытался на них посягнуть. И сейчас лавандовые равнины под протекцией короны до объявления наследника. Какие у отца могут быть причины желать тебе смерти?       — Наших отношений не достаточно? Тогда не знаю, — пожал плечами Арктур и почти шёпотом добавил: — Его спроси. Чтоб меня. — Арктур запрокинул голову и зажмурился. Всё не то. Неправильно. Это же Кель! Почему нельзя всё это лишнее выкинуть и быть вместе? Просто всё забыть, зачеркнуть, смять. — Забудь. — Арктур подался было подойти, но не решился и схватился за спинку кровати, наконец, чувствуя подобие опоры. — Не лезь в эту грязь. Я сам разберусь. У меня есть… шанс всё это закончить и вернуться. Я… впервые так близко к тому, чтобы покончить со своим прошлым в рядах окулатус. Твои попытки разобраться могут всё испортить. Я лучше сдохну, чем… чем и дальше так.       — И что ты предлагаешь мне делать с этим? Закрыть глаза? Ждать тебя и смиренно надеяться, что всё будет хорошо?       — Пожалуйста, — Арктур схватил Келя за плечи и попытался поймать его взгляд, — это очень важно.       Сердце делало кульбит за кульбитом на струне молчания. Вдох и выдох. От родного запаха в теле разлилась слабость. Ещё рывок. Немного постараться ради общего будущего.       — Мы же можем решить всё вместе. Почему ты отказываешься?       — Ты сделаешь для меня всё, кроме ничего, — горько рассмеялся Арктур, прижимаясь и молясь, чтобы Кель не оттолкнул.       — Я сделаю как лучше для тебя. Клянусь. — От медвежьего объятия Арктур едва дышал, но это самое прекрасное чувство на свете. — Но ты должен дать мне слово, что отказываешься от моей помощи, потому что она тебе не нужна. Если есть хотя бы капля сомнений… Если ты отказываешься, боясь за меня… Боги… Я не могу даже думать о том, что ты снова исчезнешь. Что я это допускаю. Это несправедливо!       — Я вернусь, — прошептал Арктур в покрывшуюся мурашками шею и тронул губами упрямо сжатую челюсть. — Просто верь в меня.       Кель обиженно засопел, но кивнул, отпустил поводья. Благодарность переполнила Арктура, шпаклюя трещины, грозившие расползтись и всё разрушить.       — Давай… выспимся перед завтрашним днём.       — Не прогоняешь?       — Да тебя выставишь, ты, кажется, уже переехал, — махнул Арктур на пухлую дорожную сумку, оружие, бумаги и ещё десяток мелочей.       Кель смутился, но делал вид, что это не так. И вопросов про кровать в центре комнаты задавать не стал. Потушил свечи, разделся в тишине и залез под одеяло, пока Арктур таскал из тарелки. Развешивая вещи на стуле и после устраиваясь в тепле под одеялом, Арктур понимал, что ничего не решилось. Не изменилось сейчас, но и прошлое тоже осталось таким же. Они вместе, и пока никто не видит, всё хорошо.       По ощущениям было раннее утро. Арктур смотрел на Келя и теребил пальцами особенно непослушный локон. Придёт время, и все тайны между ними будут обнажены, рассмотрены и перетёрты. Пропущены через руки как песок, такие же малозначимые. В поцелуях не будет горечи расставания, во взглядах вины. Стоит того, чтобы вылезти из шкуры. Определённо стоит.       Арктур сел, дав холоду себя взбодрить. Можно же хотя бы минуту не думать о Тёмном Братстве, о руках по локоть в крови, о Пустоте и том, насколько она реальна. Выкинуть из головы Ларция Мида и мысли о родительском портрете. Побыть кроватной неженкой ещё немного.       Кель завозился и, выпростав руку, стал похлопывать вокруг себя.       — Я здесь, никуда не сбежал, — ответил Арктур и переплёл их пальцы.       — Не успел?       — Не собирался. Как спалось?       — Дрянь снилась. — Кель зевнул и потёр бледное со сна лицо. — Будто я ребёнок. Стою на цыпочках и кончиками пальцев удерживаю игрушечную Башню от падения с полки. Зову тебя и Дизерту, но даже голоса своего не слышу. А в спину будто хищник смотрит. Надеюсь, тебя кошмары не мучают.       — Нет, — после долгой паузы ответил Арктур. Ему показалось, что это вопрос с подвохом, и Кель спросил, не мучает ли его совесть. — Если что-то и снится, то сумбурное и быстро забывается.       Перебрасываясь как раньше утренними фразами, Арктур быстро оделся и пошёл за Келем вниз. Весь первый этаж пропах хлебом и кисловатым тестом. Две шустрых девчушки бегали с подносами и с виртуозностью ярмарочных фокусников подавали еду на столы: кашу, хлеб, пирожки с яйцом и молоко. В одном углу сидели лесорубы, в другом охотники, но разговоры были о торговле и взбаламутившем стражу псе.       Кель быстро переговорил с трактирщицей и подошёл к единственному свободному столу. Вскоре им принесли кашу, посыпанную орехами и сушеными ягодами, мёд и ягодный отвар. Арктур заставил себя не бросаться как волк на еду. Хорошо, что шумная болтовня скрыла бурчание живота. Позже им принесли орехи в меду, странные квадратные плоские пирожки, посыпанные сушёной лавандой и кувшин молока. Всё было так вкусно и прекрасно, но что-то заставляло вспоминать в подробностях жареного, на вкус как пенька, злокрыса.       — Ты там муху нашёл?       — Нет. — Арктур быстро дожевал лавандовый пирожок. — Я просто отвык от сладостей, не могу даже понять, нравится мне или слишком приторно.       Кель понимающе кивнул и, отпив молока, сказал:       — Помню, как мы полгода стояли на Лейавинской границе и питались только рыбой с чесночными сухарями. Нашего квестора солдаты забили ногами до смерти за припрятанный мешок вяленого мяса. Когда вернулся домой, я даже думал, что подхватил что-то: не различал вкуса еды. С тех пор к чесноку не притрагиваюсь.       — На юге хорошо растёт рис, по крайней мере… — Арктур мысленно пожелал, чтобы его язык завязался узлом, — в Чернотопье.       — А из чего, по-твоему, были эти сухари?       Арктур хохотнул и помотал головой. Отвёл взгляд и едва не поперхнулся. На него из-под капюшона смотрел Зелёная морда.       Вот и всё. Отчаяние схлопнулось над всем прекрасным за эти дни и утащило в зыбучие пески.       — Мне нужно идти.       Кель непонимающе нахмурился и отложил еду.       — Уже?       — Меня позвали. — Метка ощутимо горела, и будет жечь сильнее, если он не пошевелится. — Это срочно. Не задерживайся в Фолкрите из-за меня, я не могу знать, где окажусь завтра.       Было видно, как Келя захлестнуло желание сказать все слова одновременно.       — Хотя бы напиши мне. Ты обещал.       Арктур потупился, нерешительно сжал на прощание руку Келя и одними губами произнёс: «Люблю тебя». Больше он не собирался доставлять удовольствие старшему смотреть на расставание.       На улице всё также не ослабевал мороз. Когда вокруг не оказалось людей, старший заговорил:       — Четыре батлмага и дюжина солдат. Император лично одобрил каждого. Он также хочет получить Мать Ночи, кем или чем бы она ни была. Приказ брать убийц живыми для допроса.       — А если не выйдет? Подозреваю, что они будут сражаться до смерти, лишь бы не попасть в застенки.       — Никто не говорит о сражении, — ядовито протянул старший. — «Победа в сражении — это самая незначительная победа. Победа без сражения — вот высочайшее мастерство».       — Я думаю, что в данном случае имеется в виду дипломатия.       — Заткнись.       Арктур недобро сощурился на старшего. Зелёная морда уже мнит себя Арктусом, хотя не знает о Братстве ничего. Возможно, он привёл с собой действительно серьёзных людей, и план правда впечатляющий. Для его миссии это будет фатально.       В подвале жалось слишком много народу. В центре самой большой комнаты главенствовала коренастая имперка — указывала пальцем на стену, где на деревянной доске расчерчивал план нервный мальчишка в кожаном доспехе, который на нём болтался как на пугале. Лоскут и Беззубая жались в углу, их отирали батлмаги. Солдаты тихо переговаривались в маленьких комнатах, примыкающих к подвалу, но столько голосов, хоть и тихих, создавали гул пчелиного роя.       — Как закончим, нужно поговорить, — бросила имперка, кривя губы.       Арктур безразлично пожал плечами и с трудом нашёл свободное место. Весь воздух уже выдышали и воняло как в казармах. Он перевёл взгляд на доску и вчитался. Земля едва не поехала у него под ногами — там было о Братстве всё. Список в десяток убежищ, некоторые с подписанными паролями: кроваво-красный, невинность, тишина и величественный. В левом углу схематично изображён ящик с набалдашником и подпись: «Мать Ночи, гроб». В верхней части от центра подробная карта местности с точным расположением фолкритского убежища. А в нижней имена, соединённые линиями.       — Итак, — снова подала голос имперка. Все замолкли, и она продолжила говорить уже тише: — Слышащий Братства — Арнбьорн, вервольф. Сейчас его нет в городе, так что нам придётся дождаться его возвращения, прежде чем нанести удар. Также нет и их алхимика — вампирши Бабетты. Этих двоих я отмечаю как объектов повышенной опасности. Вампирша выглядит как ребёнок двенадцати лет, но не обманывайтесь, она может разорвать вас на куски. Так же эта вампирша состоит в Братстве больше трёхсот лет, она наш приоритет на поимку живьём. Маг Фестус Крекс, специализируется на школе разрушения. В виду возраста его труднее всего будет взять живым, я рекомендую уничтожение. Назир — темная лошадка, в ближнем бою представляет наибольшую опасность. О своём прошлом не распространялся, возможны многообещающие связи с Хаммерфеллом. Брать живым. Данмерка Габриэлла — скорее всего сумасшедшая, не представляет ценности, рекомендую уничтожить. Дальше брат и сестра: Тальвар и Филиси Корро. Их отец, Галл Дезидений, был главой Гильдии воров Скайрима. Филиси официально не состоит в Братстве и вхожа в Гильдию. Она нужна для перевербовки. Высочайший приоритет. Брать живой любой ценой. Её брата по возможности тоже схватите живым.       — А что с Астрид? — осторожно поинтересовался Арктур.       — Можешь сам посмотреть, — имперка наклонила голову в сторону закрытой двери. — Подозреваю, что больше она нам ничего не расскажет. Протоколы допроса тут, — она указала на пухлую стопку бумаг.       Арктур взял бумаги, хотел было начать читать, но его прервали.       — Возьми с собой и следуй за мной.       Они вышли на улицу под тусклый свет и безлико-белое небо. Имперка раскидывала заклинания обнаружения, пока не подошла к одному из домов. Прижавшись к двери, она ковырнула замок отмычкой и юркнула внутрь. Поозиравшись, Арктур пошёл за ней.       — Где ты был вчера ночью?       — Прошу прощения? — опешил Арктур от такого наскока, имперка горячо дышала ему в лицо и напирала, давя в стену.       — Вчера ночью схватили Астрид и допрашивали до утра. С таким количеством информации в руках Пенитус Окулатус нам придётся доложить кронпринцу о провале миссии по сохранению Тёмного Братства. Все их убежища раскрыты, все, кто хоть как-то связан с Братством, тоже. Даже Мать Ночи здесь. Как ты предлагаешь действовать?       — Я понятия не имею, что за бред ты несёшь, — рыкнул Арктур в ответ и оттёр имперку предплечьем.       — Хорошо, что не мне придётся выслушивать твои жалкие оправдания. Я доложу, что ты готов, и отправлю тебя в Сиродил, как только поступит приказ. Не пытайся сбежать.       Сложив руки на груди, Арктур ждал пока состоится разговор. Ларций Мид, разумеется, эта женщина слишком много знает. Но приказа говорить с ней не было, потому он ждёт, от скуки рассматривая магические завихрения, тускло светящиеся алмазной крошкой в темноте чужого дома.       Перемещение плавное и заботливое. Нет разницы в ощущении земли, только воздух в освещённом золотом кабинете тёплый и мягкий, как анвильский летний бриз. Всего одного взгляда на ожидающего кронпринца довольно, чтобы почувствовать себя рассохшимся промёрзшим бревном. Арктур хочет отряхнуть снег, но он уже растаял и впитался в одежду и волосы.       — Здравствуй, Арктур. Приятно, наконец, увидеть тебя.       Улыбка сомнения и беспомощного отвращения гнёт губы, но Арктур закусывает щёку изнутри. В прошлый раз он и двух слов не сказал, и, похоже, если не скажет, Ларций Мид будет говорить сам и ждать гавканья в ответ или поостережётся. Будет ему разница с подобострастием.       Не дождавшись ответа, кронпринц продолжил:       — Ситуация вокруг Тёмного Братства непредвиденно осложнилась. Раньше, чем я ожидал подобного. Регилла час назад ознакомила меня с результатами допроса Астрид, как мы ранее считали, главы этих убийц. — Кронпринц отошёл от окна, где в лучах солнца на него больно было смотреть и сел за стол, жестом предложив Арктуру место напротив. — Нам бы всем испытывать гордость за столь тщательную работу.       Арктур ждал, когда после пения соловья раздастся удар плети.       — Хочешь сообщить о провале? — голубые глаза принца сверкнули, интерес как волна, подтачивающая песочный замок, застыла на пике.       — Нет, Ваше Высочество. Никогда о подобном не отчитывался и не собираюсь начинать.       Кронпринц расхохотался и припечатал широкой загорелой ладонью бумаги на столе.       — Мои сомнения тратят твоё бесценное время, друг мой. Я внедрил Региллу в отряд в последнюю минуту, считая, что тебе нужна поддержка. И первый её доклад звучал как полный провал твоей миссии. Чего я не понимаю?       — Информация без умения ею воспользоваться ничего не стоит.       — Хорошо. Моя поспешность сполна наказана твоими уколами. Регилла будет твоим связным, не стесняйся обращаться ко мне за помощью.       — Мы сработаемся. Благодарю за поддержку, Ваше Высочество.       — Я осознаю тяжесть миссии и, признаюсь, меня в дрожь бросает от твоей безумной храбрости. Я с нетерпением жду увидеть, как твоё возвращение взбаламутит наше сонное столичное болото.       Арктур снова посмотрел на принца, но увидел зверя, лоснящегося грациозного золотого льва, бьющего огромной лапой забавно пищащую мышь. Ларций Мид, будто Боги, только и с грехами, держит его в руках как в клетке вместе со всей Империей, которую несомненно скоро заполучит.

***

      Солнце в лесу липло ко всему как масло. Арктур шёл по своим же следам, хотя от них почти ничего не осталось. Опушка со сгоревшим деревом приободрила его в поиске пути. Осталось найти дверь. Скорее. Пойти в логово Братства — зов отчаяния. Время выдавливало разум, ставило стены, требуя ускориться, но его не победить. Если бы не холод, от которого не спасала лёгкая дорожная одежда, Арктура трясло бы от страха. Под рёбрами прорастали семена пугающей неизвестности.       Дверь в глубине пещеры встретила его мёртвым взглядом пустых глазниц. Арктур втянул воздух сквозь зубы и медленно подошёл. Глухой звук, будто многократно усиленное сердцебиение, ударил по ушам. Арктур отпрянул от столь давящего ощущения. Мир вокруг заскользил по спирали; влево — паслёновая вытяжка прямо в лицо, вправо — кровавый склизкий ком в горле. Что за магия? Нужно войти… Шаг. Ещё один. По губам мазнуло тёплым. Кровь. Бледная, почти розовая — осталась на костяшках. Шаг. Ещё немного сквозь вязкий воздух. Чуть-чуть.       — Что есть музыка жизни? — вопросил потусторонний шёпот.       — Тишина, — голос надломился, Арктур согнулся и сплюнул кровь. — Тишина, брат мой.       — Добро пожаловать домой.       И хотя давление прекратилось, Арктур загривком ощутил, что не опознан и не принят тёмной магией, хранящей эту пещеру. Он осторожно толкнул дверь и вошёл. Выбитая в камнях лестница уходила вниз и резко сворачивала — на углу играла рубленая тёплая тень от огня. Слабо, в смеси с сыростью, пахло лунным сахаром. Арктур повёл пальцами вдоль кровавых потёков на стене, их было больше, чем он ожидал. Тревога и жуть. Звук водопада? Вдоль стен тянулись книжные стеллажи, черные, отсыревшие и пустые. Он мог опоздать. Что же?..       Шеи тонко и холодно коснулось лезвие. Сзади прижались. Клинок двинулся вверх, заставив Арктура повернуть голову. Он боялся сглотнуть и прерывисто дышал через рот, белёсый пар поднимался к узорчатому потолку старой нордской гробницы.       — Ты безумен, — удивлённый или даже восхищённый шепот заставляет Арктура оцепенеть.       Тихое спокойное дыхание Тальвара прямо над ухом, ниже, у кромки волос. Улыбка — Арктур уверен, чувствует её всем существом. Он подаётся назад, расслабляется, так неправильно. И в следующее мгновение холод снова кусает спину.       — Кого вы схватили? — вопрос спокойный, бесстрастный.       Арктур ловит себя на самообмане, лицо Тальвара вообще не выглядит способным на улыбку. Оно даже не такое, каким запомнилось или напомнилось с плаката, оно сосредоточенное острие копья — острыми росчерками по скулам, в прищуре тёмно-карих глаз без зрачка, в сведённых соболиных бровях, как у Кор. Родинки, будто засохшие капли крови, разбрызганы по нордски-белой коже. Что он сказал?       — Кто у вас? — ровно, без нетерпения и нажима.       — Астрид.       Его мать. Его кровь. Арктур с опаской ждёт реакции, взрыва ярости, даже отходит, наученный опытом.       — Мертва? — Тальвар смотрит в глаза, в глубине черноты нечто, от чего Арктура прошибает пот.       — Скорее всего, нет. Но она сказала всё, что знала.       — И ты здесь.       — Я не пытал её, если… — Арктур замолк, остановленный спокойным взмахом руки.       — Зачем ты пришёл?       За закрытыми глазами пляшут кровавые звёзды. Что ответить? Что он испытывает удачу, и она неожиданно раздвинула ноги? Рассказать про Кор-Филиси? Сказать правду? И какую правду, во имя всех отвернувшихся от него Богов?!       — Ты им не нужен, — пытается объяснить Арктур, но грудь сжимает с такой силой, что не получается вдохнуть. — Я…       — Предатель, — заканчивает старший, уже не таясь спускаясь с лестницы.       Превосходство на его лице похоже на театральную маску. Лицо будто восковое, жадное до всего, что он пожнёт, если выйдет победителем. Арктур не может ничего сделать, медленно припадает на колени, пытается удержаться, вцепляясь ногтями в пол. Только слух остаётся верен. Никто не пытается больше заговорить, а следом слышится оглушительный звон металла о металл. И снова звон, треск заклятия, шорох быстрых лёгких шагов по каменной крошке. Запах гари вплетается в какофонию ощущений. Это тот же огонь, что сжигает его лёгкие? Тот же, что ползёт по руке, отмеченной меткой? Он не может даже кричать. Может и хорошо, что не доживёт до милости победителя. Тьма блаженна.