Откровения

- Я не хочу двигаться. И не хочу искать причин, чтобы протянуть еще один сезон, еще один год, еще чуть-чуть до конца контракта. Отец мной гордится? Ты сам-то в это веришь? Он меня не знает. Мы чужие. Он любит Йесона с картинки, а настоящий я – вот он, здесь, перед тобой. Жду, когда же ты в очередной раз неодобрительно посмотришь на бутылку в моей руке. Шивон с усмешкой откидывается на спинку дивана. Он театрально обводит взглядом комнату, в которой они находятся. Это одна из многочисленных приватных комнат излюбленного клуба Чонуна. Если бы друг его очень сильно не попросил составить ему сегодня компанию, Шивон бы и ноги своей не показал в этом притоне. Уж на что Сеул богат самыми разнообразными клубами на любой извращенный вкус, но этот бьет просто все показатели. - Вокруг меня в данный момент столько всего, чего я не одобряю, что твой комментарий про бутылку кажется мне просто издевкой, ну или тонким сарказмом с твоей стороны. - Прости, я знаю твое отношение ко мне и моим увлечениям. Только вот ты скоро не выдержишь этой обстановки и моих излияний, и возлияний тоже, и свалишь. А мне после такого надо будет срочно расслабиться, - Чонун сосредоточенно сдирает этикетку с бутылки виски. Потом зажигалкой поджигает бумагу, но не торопится опустить ее в пепельницу, наблюдая, как огонь быстро поглощает податливый материал и перекидывается на пальцы. Но там ему нечем подпитываться, поэтому он мстительно обжигает кожу, и его последний всполох отражается в черных очках Чонуна. - Ты уверен? Может… Мы могли бы заехать в общагу и сообразить что-нибудь с ребятами. Сегодня у многих выдался свободный вечер, а мы давно не собирались вместе... - Не смеши меня. «Чонун, можешь петь потише?», «Чонун, можешь думать потише?». Может, мне и дышать потише не помешало бы? Не удивлюсь, если они и до этого предложения дойдут, - парень потрясает в воздухе рукой с бутылкой. – Нет уж, я от такого еще больше взбешусь, и тогда вам уже всей компашкой придется мне капельницу с успокоительным ставить. - Я не узнаю тебя совсем. Понимаю, конечно, что нервы у нас всех основательно подпорчены. Но порой я даже сомневаюсь, помнишь ли ты имена всех своих одногруппников, - Шивон наклоняется к столику и пододвигает парню пачку сигарет, на которую тот указал жестом. – Серьезно, Чонун, тебе еще не настолько много лет, чтобы это дерьмо успело въестся тебе в кожу. Еще не поздно отвыкнуть! Шивон вздрагивает, когда парень резко срывает с носа очки. Его пронзительные глаза словно иголочками впиваются в его тело. - Ты! Из всех них ты - единственный, кто в курсе моего положения, и ты все-таки осмеливаешься предлагать мне отказаться от того единственного, что еще вызывает во мне эмоции и чувства? Нас ничто уже не спасет! Мы погрязли! Вымарались во всей этой грязи, но все равно продолжаем ей обмазываться! Да потому что нам это нравится! Тебе разве не нравятся деньги, на которые ты можешь покупать свои любимые машины, слава, благодаря которой тебе все лижут задницу, поклонение, когда от одного вида своего сексуального божка фанатки готовы снять перед тобой трусы. Ты бы променял все это на жизнь офисного работника? Ты бы смог все сейчас взять и бросить, после того, как мы столько всего потеряли и пожертвовали? Мы вынуждены были забыть столько всего человеческого. Теперь все люди сливаются для нас в одну сплошную массу, одни уходят, приходят другие. А мы с такой же легкостью провожаем их безразличными взглядами. Для нас больше нет такого понятия, как любовь. Скажешь, это не так? Знаю я, что веришь в людей до последнего, но я уже давно отказался от этого. Знаешь ли, пару пышущих искренностью утверждений: «Боже, Чонун, я и не знала, что ты айдол, но мне правда не важно это, потому что я тебя до ужаса люблю». А потом такое же чистосердечное: «Чонун, ну ты же понимаешь, я не могу ждать тебя из каждого турне, ночного шоу или радио-эфира. Хорошо повеселились в бутиках. Удачки». И все. Вот и вся любовь. Шивон, наконец, заставляет себя отвернуться от лица Йесона. В течение все своей тирады парень неотрывно смотрел на Шивона, с неподвижным лицом, неподвижными глазами. И только губы жили своей жизнью, каждым словом, вылетающим из них, прибивая его невидимыми гвоздями к дивану. Он пытается хмыкнуть, скинуть с себя оцепенение и гипноз. - Говоришь, как старик. - А я не чувствую себя на свои тридцать. Я и есть старик. Иногда задумываюсь о том, чего я еще в жизни не попробовал, и ничего не могу придумать. Что мне еще взять от жизни? Ведь так как раз старики и говорят. Шивону почему-то не становится легче от того, что его чувства в кои-то веки разделяют. Наоборот, его охватывает какая-то безысходность. Разве это нормально, когда два молодых мужчины уже ничего хорошего не ждут от жизни? А может, их не два? Может, у них вся группа такая? - Все еще думаешь, как бы меня излечить? Шивон, посмотри на себя. Кого ты хочешь обмануть? Ты ничем не лучше всех нас. Сначала разберись сам с собой, а потом пытайся учить других. Хотя я скорее станцую на столе в кабинете Ли Сумана, чем поверю, что ты сможешь измениться. Думаешь, по твоим шрамам не заметно, что ты пытался себе палец отрезать, лишь бы снять это кольцо? Шивон вскакивает со злости на ноги. - А не далеко ли ты зашел, Чонун?! Забыл, что у нас есть неприкосновенные темы? Ты просил прийти, я здесь, готовый тебя слушать. Мою жизнь мы затрагивать не договаривались! - Успокойся, святоша. Я же прекрасно знаю, почему ты согласился последовать за мной сюда. Я знаю, почему ты так стремишься выслушать всех наших бедненьких одногруппников. Надеешься забыться хоть на какое-то время, надеешься обнаружить, что у других все гораздо хуже, чем у тебя. Чертов эгоист, тебе не нужны наши откровения! Ты за наш счет хочешь облегчить себе жизнь! - Я смотрю, ты все сказал, что хотел? – Шивон разжал кулаки. – Тогда я, пожалуй, пойду. Мое присутствие здесь более не желательно. - Да, вали. А, последняя просьбочка. Шепни там по дороге к выходу какому-нибудь официанту, чтобы заводили. Шивон горько усмехнулся и прикрыл за собой дверь. На мгновение он прислонился лбом к холодной поверхности стены. Затем, с силой провернув кольцо на пальце, направился к барной стойке. Только на третьей стопке он почувствовал вкус текилы, поспешив заесть его лаймом. Да, в чем-то Чонун несомненно прав, но вот эгоистом его назвать нельзя. Иначе бы сейчас он не ощущал в груди боль за почти родного человека. Через несколько минут к Чонуну приведут двух красивых подростков с чемоданчиком. Завороженные взглядом парня они начнут использовать друг на друге предметы из того чемоданчика. До тех пор, пока не появится кровь, и даже дальше. А Чонун будет смотреть на них с неподвижным лицом и зажжённой сигаретой в руке. Сигарета будет тлеть и тлеть, пока маленькие красные искорки не доберутся до уже обожжённых сгоревшей бумагой пальцев. И тогда, возможно, Чонун что-то почувствует. Потому что вот уже несколько лет, как бы он ни старался, он не ощущает ни боли, ни возбуждения.