Мой парень - псих

Я ощупываю, слово за словом, действие за действием, границы допустимого для меня поведения. Это всегда риск, но эта игра несомненно стоит свеч. Я сижу на подлокотнике трона и аккуратно опускаю босую ногу на колено Вортигерну, а затем слегка приподнимаю черное кружево платья: мне интересно, как он отреагирует. Он усмехается, и резко обхватывает своими тонкими пальцами мою лодыжку: у него всегда очень холодные руки, но я уже научилась не вздрагивать. Я наблюдаю за аудиенцией группы варягов, посланных их правителем для заключения сделки о торговых пошлинах. — То есть, — говорит Вортигерн с едкой игривостью, как бы свысока поглядывая на, видимо, главного в толпе викингов, — Вы хотите сказать, что не согласны на условия сделки? Мужчина, представившийся Кьяртаном, с длинной белой бородой, затянутой в косу, хмурится и скрещивает руки. По выражению его лица, видно, что он озадачен и пытается подобрать слова. Его бретонский ужасен и я вижу, что даже в своей суровости, Вортигерн не может сопротивляться предательски вылезающей на его лице улыбке, незаметно расширяющейся с каждой глупой ошибкой викинга. Но он искусно превращает ее в издевательскую высокомерную насмешку. Он поглаживает мою лодыжку, как бы показывая свое пренебрежение к гостям. В зале стоит тишина и вдруг я слышу едва различимое нормандское «бретонская свинья.» — Эй, ты! — с напускным гневом и искренним смехом, вскрикиваю и я — на нормандском, — я все слышу, гнилая псиная башка! Закрой свой поганый рот! В зале воцаряется тишина, Вортигерн узнает, что я понимаю их язык. — Извинись перед королем, — я соскальзываю с трона и направляюсь к скандинавскому прохвосту, — и он не узнает дословно, что ты хотел сказать, если ты извинишься. — Бьёрн не знает бретонский, — говорит один из группы, вступаясь за однополчанина. — Зато я знаю нормандский, — говорю я. Человек по имени Бьёрн, гневно смотрит на меня исподлобья. Я смотрю на него, стараясь не потерять лицо от холода, жгущего мои пятки. — Я жду, — вот теперь я уже не уверена в правильности своих действий, но назад дороги нет, я представляю, с каким интересом и увлечением, должно быть, наблюдает за этим король, — его Величество — тоже. — Как тебя звать? — щурясь, главный обращается ко мне, и я понимаю, что Вортигерн становится зрителем в этой сцене. Это очень, и очень плохо. — Меня зовут Изольда, — перехожу я на бретонский и возвращаюсь к трону. Я усаживаюсь на ступеньки, ведущие к трону, чтобы показать свое смирение и вернуть контроль Вортигерну. У меня есть подозрение, что я перешла грань. Но риск стоил того. — Его Величество ждет извинений, — холодно повторяю я на бретонском. — Я полагаю, — улыбка давно исчезла с лица короля и взгляд его сделался испепеляющим, — что лучшей компенсацией станет то, что вы прекратите тратить мое драгоценное время. Скажи своему правителю, что я согласен на десятую долю с каждого корабля и другие условия я рассматривать не намерен. Викинг жмется и некоторое время молчит. Я откидываюсь на ступеньках так, чтобы моя голова оказывается прямо в ногах у короля. Скандинавы тихо переговариваются между собой и наконец Кьяртан, сухо и холодно отвечает: «Быть по твоему», в Вортигерн же уже делает вид, будто не слушает их, поскольку дело уже решено. Он попивает вино и внимательно изучает какой-то табель. Я ухмыляюсь и шепчу викингам: — Пошли нахер. Кьяртан слышит это и также, почти беззвучно отвечает: «Шалава.» С этим скандинавы покидают тронный зал и скрываются в паутине коридоров, оставляя после себя смрад промокшего залежалого меха. Неожиданно я чувствую резкую, пронзительную боль и понимаю, что Вортигерн, встав на колено, тянет меня за волосы, притягивая к себе: — Ты не перестаешь меня удивлять, Ида, — едва слышно произносит он, а я скрещиваю зубы, зная, что боль его только раззадоривает. И я молчу. Он резко отшвыривает меня, я ударяюсь скулой и запястьем о мраморную ступеньку. Вортигерн спускается, чтобы отправиться в башню, где он торчит по вечерам. — Ты забываешься, Ида, — ледяным тоном говорит король; я не поднимаю головы и не отвечаю. Он швыряет на меня рысью шкуру, висевшую на спинке трона, и я понимаю, невзирая на его слова, что он доволен. Не говоря больше ни слова, он исчезает в коридоре. Я лежу, зарывшись в мехах и подушках, покоев Катии, посасывая вино из бутылки, и слушаю ее нежное щебетание с любимыми птицами. Катия хорошая девушка, но у нее совсем нет близких, кроме меня — возможно. — Ида, — мне очень не нравится, что Катия дергает меня в моем ужасном настроении, я даже проливаю пару капель вина на белоснежного песца и стараюсь размазать пятно пальцем, — почему отец тебя еще не прогнал и не казнил? Мне очень лень общаться с Катией, но, учитывая, что я лежу в ее постели и в ее одежде, полагаю, что стоит ответить. — Потому что он знает, что ты меня любишь, а он любит тебя, — славным добрым голосом говорю я, чувствуя себя полнейшей идиоткой. Тем не менее, Катии эта версия заходит, она смущенно улыбается и вновь принимается чистить перья своего попугая. Как ни крути, Вортигерн прав: Катия хоть и мила и благодетельна, но точно так же она безбожно тупа. Но в одном она права — из всех предшествующих фавориток короля, мне пока что удалось избежать наиболее плохих вариантов развития событий. Я пристально смотрю на попугая Катии, не позволяя ему двигаться. Я контролирую его движения, его энергию и его жизнь — чтобы Катия думала, что он покорен ей. Я чувствую себя частью этой птицы и это сосуществование забирает у меня силы. Но это малость по сравнению с тем, что я умею делать то, что мой добрый друг Билл называл «фокусами», то, что не умеет никто, кроме меня и еще кучки людей. Старый седовласый мудак называл это волшебством, я же предпочитаю слово «власть». Вортигерн держит меня при себе, потому что знает, что у него есть власть. Точно также он знает, что власть есть и у меня — поэтому для него я единственное равноправное ему существо в этом замке. Нельзя всю жизнь прожить среди лишь рабов, не оскотинившись как они. И Вортигерн это знает. Единственное, что он не знает наверняка, это то, что я понятия не имею, как пользоваться тем, что имею. Я пью вино и думаю, что мы два конченых оскотинившихся властолюбивых ублюдка. Удивительно, но по ночам отношения между мужчиной и женщиной имеют свойство устаканиваться. — Откуда ты знаешь нормандский, — лениво спрашивает Вортигерн и я понимаю, что смогла снискать его благоволение. — Если бы кое-кто, — говорю я с напускным укором, как бы дразня его, — дослушал бы мою вчерашнюю историю… — Похождения шлюхи Иды, песнь первая — усмехается Вортигерн, выплевывая попавшуюся ему в винограде семечку и накручивая мой черный локон на палец. Это неприятно, но я не подаю виду. Я закатываю глаза, кладу ноги ему на колени и продолжаю свой рассказ: — … то знал бы, что я росла в небольшой портовой деревне на западе, прямо… — Оно и видно. Я игнорирую эту фразу и продолжаю: — … прямо в сердце торгового района. Там я и научилась их языку. — Лучше бы ты научилась манерам, — добродушно усмехается Вортигерн, вырвав из моей головы понравившуюся прядь и теперь поглаживая мою коленку. Меня немного напрягает его нынешняя мягкость, обычно это затишье перед бурей. Во всяком случае, так считает Катия. Я чувствую, что его рука ползет вверх к моему бедру и улыбаюсь, не предпринимая никаких активных действий в ответ. Я показываю пренебрежение, чтобы его подразнить и посмотреть на реакцию. Я чуть отползаю от него и случайно касаюсь рукой чего-то холодного, зарытого под слоем мехов. Я опускаю взгляд и понимаю, что полоснула себе ладонь небольшим кинжалом. Кровь сочится у меня из руки, но я стараюсь не подавать виду, сжимаю зубы, отпихиваю кинжал на пол и прикладываю кровоточящую ладонь к щеке, Вортигерна, чтобы поцеловать его. Он целует меня и вдруг резко останавливается. — Ты слышишь это? — спрашивает он меня, чуть отдаляясь. Я прислушиваюсь, но слышу только слабый шуршащий гул. Я пытаясь отвлечь его и снова притягиваю его лицо поближе к своим губам. — Нет… — с ноткой сомнения в голосе медленно произношу я и вдруг чувствую какую-то сильную режущую боль прямо в виске, отчего мне приходиться зажмуриться и схватиться рукой за голову. К моему удивлению, Вортигерн видимо тоже испытывает такую же проблему, массируя левый висок пальцами. Он вскакивает и, накидывая халат, направляется к балкону. Распахивает дверь и, я вижу, как сначала оперевшись на перила, он отскакивает от них, словно обожженный. Теперь и я слышу оглушительный гул о котором он говорит и вдруг понимаю этот до боли знакомый звук. Это звук отступающей воды, отлива, который в своем портовом городке я слушала из года в год. Я вскакиваю и выбегаю на балкон, чтобы посмотреть, что происходит. На моих глазах, из реки, обвивающей замок, стремительно и шумно исчезает вода, обнажая в лунном свете блестящее каменистое дно. Завороженные, мы с Вортигерном наблюдаем за происходящим, мне настолько не по себе, что я обвиваю обеими руками его локоть и прижимаюсь поближе, чтобы согреться от леденящего ветра. — Какого… — испуганно — впервые на моей памяти — шепчет король, — что за мать, его, сраные шутки? Я ничего не отвечаю и вдруг вижу яркий и четкий блеск прямо в центре отмели. Я отхожу от короля, перегибаюсь через перила, чтобы рассмотреть и вдруг отвлекаюсь на яркую вспышку наверху королевской башни, вскрикиваю от неожиданности, начинаю пятиться и падая, опускаюсь в какую-то поглощающую темноту.