Чаепитие

      День был мертвым, тихим, иссушенным. Безветрие. Время тягучее, липкое, как мед, занятия длились вечность: ученицы изнывали от зноя, едва ли не лежа на партах, преподавательницы даже не пытались поддерживать дисциплину, лениво, невыразительно, монотонно читая учебники. Едва эта пытка закончилась, как все разбрелись по разным углам в поисках тени. Привычные разговоры стихли, замолкли даже вездесущие кузнечики.       Хэзер и Лили лежали на полу в опустевшей классной комнате, спрятавшись от палящего солнца. Молчали, утонув в безмолвности и бездействии. Кончики их пальцев едва соприкасались, взгляды направлены в потолок. Сощурившись, Стэнхоуп наблюдала за плавно опускающейся пылью в солнечных лучах, прислушивалась к тихому дыханию Лили. В последние дни ей было неспокойно, словно внутри до самого упора сжата пружина, и даже сейчас, в этот зной, тело Хэзер казалось натянутым, в любой момент она готова была вскочить, запрыгать, заплясать, закричать во все горло так, чтобы лопнули легкие, а каждая мышца дрожала от напряжения. Ее пугала эта энергия, и чем больше Хэзер ее подавляла, тем сильнее бурлило все внутри. Лили казалась иной: первое время в пансионе она постоянно тревожилась, пряталась от всего мира, готова была расплакаться от малейшего замечания преподавательницы. Как-то раз Хэзер нашла ее в ванной комнате, захлебывающейся слезами: Лили тщетно пыталась осветлить лицо белилами, размазывая их вместе со слезами. После этого Хэзер просидела вместе с подругой три дня в библиотеке, читая про древность и красоту индийской культуры, чтобы Лили могла ей гордиться. Однако за последний год Баттенберг неожиданно успокоилась. Что-то текучее, плавное появилось в ее движениях, и она разительно отличалась от своих пятнадцатилетних сверстниц, раздираемых подростковыми тревогами и опасениями. Когда в голове Хэзер крутились самые мрачные мысли, страхи и сомнения, она приходила к Лили, и всегда находила у нее покой. «Ты мое солнце, рассеивающее самые мрачные тучи», — с нежностью называла Хэзер подругу. — Ты знаешь, я чувствую себя мухой в янтаре, — нарушила молчание Баттенберг. — Я застыла, ничего меня не тревожит, вокруг тишина и солнце. Мне это нравится. Нет суеты, постоянного мельтешения, нотаций одноклассниц. Мы лежим на полу, но я чувствую себя так высоко-высоко в небе и покачиваюсь на волнах. Хэзер, как думаешь, на небе есть волны? — Конечно. Помнишь Амона Ра, он же на ладье путешествует по небу. — Знаешь, — задумчиво протянула Лили. — Мне всегда было его немного жаль. У него перья, голова птицы и мысли, наверное, птичьи, а тело человека. И представь, как птица он грезит о полете, но из-за такой несуразицы вынужден пользоваться какой-то дурацкой ладьей. Мне кажется, ему очень хочется ощутить полет каждой частичкой своего тела, раскинуть крылья, а вместо этого гребет веслом. Иногда я смотрю на нас с тобой, и думаю, что мы тоже Амоны Ра. Только ты больше птица, а я человек. — И почему мы с тобой не можем лететь? — Мы женщины.       Хэзер нахмурилась, взглянув на Лили с вызовом: — И что? У знаний нет пола, как и много чего другого. Мой отец всегда так говорил. Знаешь, он мне сказал, что счастлив, что у него есть дочь. На праздники мы вместе собираем образцы и изучаем растения, он говорит, что я подмечаю многое, чего даже он сам не видит. Он говорит, что я много знаю, и что у меня все есть, чтобы стать настоящей ученой, как он. Даже лучше. Он говорит, чтобы тянуться к знаниям, не нужно ни высокое положение, ни деньги, хотя у меня это есть, и тем более не нужно быть мужчиной! — Конечно, — Лили мягко улыбнулась, встретив распаленный взгляд Хэзер. Они замолчали, глядя друг другу в глаза. — Но, если честно, ему страшно за меня. Если честно, мне кажется, что он иногда жалеет, что биология интересна мне, а не брату, ему только охоту подавай. И когда я вижу его сомнения, мне становится страшно тоже. Я хочу, чтобы он и другие верили в меня. — Я в тебя верю. — Лили осторожно сжала пальцы Хэзер, и та счастливо ей улыбнулась, чувствуя, как разливается тепло внутри, а пружина вот-вот распрямится.       Баттенберг перевела взгляд на окно: что-то изменилось. Солнечные лучи уже не текли сквозь стекло, небо резко потемнело от грозовых густых туч. — Амон Ра разбился? — спросила она, поднявшись на ноги и подходя к окну. — Только его ладья, а сам он… летит. Слышишь? — совсем рядом раздались раскаты грома. — Бежим скорее, надоело тут кваситься.       Хэзер схватила Лили за руку и потащила на улицу. В лицо ударил свежий, прохладный воздух. Весь мир преобразился до неузнаваемости, куда-то пропали та нега и истома, зной, все замерло, напряглось в ожидании. Садовник, до этого лениво копавшийся в клумбе, поспешно ретировался в здание, так и бросив на земле лопату и оставив небрежно открытой каморку с инструментами. И тут грянул ливень. Тяжелые, сочные капли стучали о землю и листья, тишина сменилась оркестром грома и дождя. Пружина внутри Хэзер распрямилась. Она скинула туфли, бросилась на лужайку, кружась и танцуя. Нет, совсем не те танцы, что они разучивали к грядущим балам. Они были другими, дикими, вольными, как у шаманов в древних племенах. Она кружилась, сгибалась, прыгала, дрыгала ногами, вскидывала вверх руки и кричала, смеялась, пока в легких был воздух. Платье намокло мгновенно, волосы растрепались, голые ступни измазались в мокрой земле. — Лети, Амон Ра, лети! — прокричала рядом Лили, размахивая руками, подпрыгивая и кружась, глядя куда-то в небо. Она никогда до этого не казалась такой свободной. — Ох, Хэзер, мы с тобой такие варвары! — Только если варварство — это счастье. — Стенхоуп расхохоталась и схватила Лили за руку. — Бежим скорее, пока миссис Форрест нас не заметила.       Они забрались в кладовку садовника, спрятавшись от чужих глаз. Внутри было тесно, пахло пылью, а от малейшего движения угрожающе качались лопаты и грабли. Их бил озноб, ветер нещадно продувал их намокшие, отяжелевшие платья. Прижавшись друг к другу, девушки наблюдали за сверканием молнии, за грузными каплями, вслушивались в гром. Сердце Хэзер стучало, ей было холодно и жарко одновременно, кровь бурлила внутри. Она уже смотрела только на Лили: как она прижалась к ее плечу, как блестят ее мокрые от дождя волосы, как белое платье намокло и прилипло к ее телу, повторяя очертания талии и молодой груди. Какое сбивчивое у нее дыхание. Как румяны ее щеки. Какие живые глаза. Как громко стучит собственное сердце. Тук. Тук. Тук. И Лили, оторвавшись от грозы, подняла глаза на Хэзер: — Я хочу чтобы ты и только ты называла меня Лилавати.       И все стало так сложно и понятно одновременно. И как их губы соприкасаются, как они жадно прижимаются друг другу, как руки Лили обвиваются вокруг шеи, путаются в светлых волосах, а Хэзер гладит ее по спине, прижимая еще ближе, теснее, хотя, казалось бы, куда? И целуются-целуются-целуются.