The Fallout

День: 869; Час: 2 Почти все тарелки на кухне черепками и осколками рассыпаны по покрытому дешевым линолеумом полу. Этот дом — вроде перевалочного пункта, значит, в нем найдется свет и тепло для любого члена Ордена или Министерства, которому нужно где-то остановиться. Никто не проводит здесь больше недели, и ни одна комната не принадлежит кому-то конкретному. Гермиона впервые за месяц видит Малфоя. Его появление в дверном проеме, с сонными глазами и всклокоченными волосами, застает ее врасплох. Завтрак, состоящий в основном из пресных кексов, найденных в задней части кладовой, и остатков чая и кофе, проходит спокойно, пока на кухню не врывается безликий аврор. В порыве ярости он сметает на пол тарелки, стоящие рядами на столе, но этого оказывается недостаточно. Малфою, Фреду и ей остается только изумленно наблюдать за тем, как он выкрикивает что-то бессмысленное и бьет стекло. Только общими усилиями его троих друзей аврора удается сдержать и вывести вон; по нескольким выкрикам Гермионе удается понять, что этим утром он потерял кого-то близкого. Грустно осознавать, что сейчас она почти никак на это не реагирует. Не на потерю, а на мысль о ней. Ей жаль мужчину, но ее грусть и сочувствие не сильные, а поверхностные и приглушенные. Словно каждый должен потерять кого-то на войне. Она уже достаточно оплакивала умерших, каждый раз погружаясь в глубокую печаль. И все же из-за всплеска чужих эмоций у нее остается дурной привкус во рту, в воздухе повисает неприятная неловкость, но они все равно продолжают пить свой утренний кофе, несмотря на то, что находятся посреди беспорядка. Это кажется странным. Немного похожим на сон. — Война — отстой, — Фред качает головой и насыпает больше сахара в кофе. Гермиона смотрит на него, моргает. Она не может вспомнить, когда этот ад описывали более простым, почти несерьезным образом. Она удивлена. Настолько удивлена его тоном и выбором слова, что это заставляет ее смеяться. Фред удивленно поднимает глаза на звук, и пока она ждет его комментария, слышит веселое фырканье справа. Малфой широко улыбается. Он закрывает лицо рукой, которой до этого подпирал щеку, всеми силами пытаясь спрятать улыбку, но Гермиона все еще может видеть ее между пальцами, и в небольших морщинках на носу, и в уголках глаз, и в линиях вокруг рта. Даже не видя, она может сказать, что он глупо улыбается. Его плечи трясутся от смеха. Он переводит глаза с рыжей макушки на нее, и это их момент единения. Они оба смеются в голос, и даже через пятьдесят лет она сможет вспомнить, как он выглядел в этот момент. День: 870; Час: 7 За дверью раздаются звуки странной музыки перемешанной с бряцаньем браслетов Алисии. Дин и Симус играют в шахматы, в то время как Лаванда подробно рассказывает Колину о своем ужасном купании в озере. На кухне наполовину съеденный полу приготовленный торт к дню рождения Грейнджер украшен только двумя первыми буквами ее имени; крошки повисли на щетине Симуса, но ему никто об этом не говорит. Поджимая пальцы ног от тепла яркого огня, на одно мгновение Гермиона может поклясться, что снова очутилась в Гриффиндорской башне. День: 888; Час: 3 Гермиона фыркает от раздражения, и он усмехается, понимая, что она не знает, что ответить. Она презрительно смотрит, как меняется его лицо; теперь в его осанке появляется чрезмерная уверенность. Пэнси однажды сказала, что Драко своей улыбкой способен заставить почувствовать тебя особенной. Тогда она была ужасно пьяна, ее рвота засохла на кроссовках Гермионы, а с пальцев стекала слюна. Пьяной Паркинсон была болтлива, что объясняло обязательное присутствие Малфоя в такие минуты. Он укладывал ее спать или не отходил далеко, или менял тему разговора, когда было нужно. Пэнси сказала, что Драко заставляет тебя чувствовать, словно он улыбается из-за какой-то шутки, известной лишь вам двоим. И даже если вся комната покатывается в истерике, когда его взгляд пересекается с твоим, начинает казаться, что только вы двое все поняли, и именно поэтому он хочет разделить этот миг с тобой. Хотя, это касается только настоящих улыбок, а не наигранных или презрительных. Тех, что делают его осанку расслабленной, немного сутулой, что поднимают один уголок рта выше другого. Когда он именно так улыбается. Гермионе хочется думать, что она понимает слова Пэнси, правда в тот момент откровения она была занята придумыванием у себя в голове дюжины неприятных слов в адрес Паркинсон. У Драко Малфоя злобная улыбка. На самом деле все, что относится к нему, злобное. Так, словно каждая деталь в нем продумана и создана для того, чтобы заставить людей думать так же, как он. Все в нем — его улыбка, его ум, его остроумие, его лицо, его тело — может быть использовано как оружие. Все зависит лишь от противника и того, что Малфою от него нужно. Ей совсем не хочется думать о нем в подобном ключе, просто она уже перестала игнорировать то, каким привлекательным он может быть, несмотря на уродство, что он иногда показывает. День: 913; Час: 18 Гермиона не совсем понимает, как она пришла к тому, что ей комфортно сидеть рядом с Малфоем за одним столом. Она не сразу подпускает его близко: для этого требуется много времени, неспешных разговоров, но ничего слишком личного. Грюм, кажется, замечает изменения по положению их тел, бросает странный взгляд и возвращается к еде. Гермионе Малфой интересен по разным причинам, например, сейчас больше всего ее интригует, как солнце освещает его волосы, как пальцы держат вилку, хотя она не может понять, почему чувствует подобное. Притяжение к нему слегка напрягает, потому что она не может ни описать этого, ни объяснить; тем более — это же он. Ей нравится считать, что она все еще ненавидит его, но оставаясь одна, она думает, что, возможно, больше не знает, что чувствует к Драко. День: 931; Час: 20 Он красив в поблекших оттенках сине-серого раннего утра, но Гермиона подозревает, что он бы не хотел этого услышать. Каким бы самовлюбленным она его не считала, сейчас ему не нравится слышать о себе. Взросление болезненно; самое тяжелое, когда ты начинаешь видеть себя таким, какой ты есть. Драко Малфой может быть по-настоящему отвратительным человеком. Это обычное явление и происходит почти всегда, но ей хочется думать, что есть моменты, которые окупают подобное поведение. Пусть так быть не должно, но Гермиона в каждом сможет найти что-то хорошее. Это причина, по которой он одновременно ненавидит ее и остается рядом. Больше никого нет в этом мире, чьей ненависти к нему было бы достаточно, чтобы начать стремиться к лучшему. Без нее он останется один. Он готов поспорить, что одинок в любом случае. Он почти обнажен. Вытянутый, рельефный и бледный; больше похож на мужчину, чем любой другой лежащий в ее постели, за кем она тайно наблюдала. Конечно, тогда ей было семнадцать лет, а сейчас уже двадцать. Ее двадцать против его двадцати одного. Тело Малфоя сильное благодаря квиддичу, войне и дискомфорту от собственного обнаженного вида. Она скользит взглядом по его очертаниям, запечатляя в голове картинку, которую сохранит в памяти. Все неровности, округлости и ямочки на его торсе. Ей хочется протянуть руку и пройтись пальцами по поверхности светло-голубой кожи, просто чтобы почувствовать под ней мышцы. Понять, что значит прикасаться к настоящему мужчине, иметь возможность вызывать в голове воспоминание каждый раз при разговоре девчонок или при чтении книги, и больше не казаться ханжой или скромницей, которая уходит от темы. Или для того, чтобы узнать, каково прикасаться к нему. Она ощущает тянущее чувство внизу живота, сердце в беспорядочном темпе бьется о ребра каждый раз, когда Гермиона обдумывает идею прикоснуться к нему. Хотя у нее нет большого опыта отношений, чтобы понять, происходит ли это от наличия самой идеи прикосновения к мужчине, или потому что это он. Она бы предпочла первое, хотя бы ради душевного равновесия. Многие люди сходят с ума во время войны. Ей хочется верить, что она не окажется одной из них, ведь сумасшествия в ее жизни более чем достаточно. Он приехал на площадь Гриммо несколько часов назад, то небольшое количество кроватей, что имелось в их импровизированном лазарете, было занято, а ей не хотелось заставлять его спать на диване. Из вариантов остались спальни Рона и Гарри, но Гермиона так и не решила, в чью комнату его поселить, поэтому отвела Малфоя в свою. Разумеется, он не знал, что это была ее комната. Гермиона была уверена, ему бы это не понравилось. Он вдыхает воздух мелкими глотками, но выдыхает очень быстро, каждый раз сдувая спадающую на лоб и глаза челку. Глаза под закрытыми веками движутся по кругу из-за беспокойного сна, мышцы на руках и плечах периодически напрягаются, словно готовясь к борьбе с неизвестным врагом. Он весь перебинтован, и в тусклом свете повязки кажутся темно бордовыми, но она знает, что на солнце они будут ярко-красного цвета. Его ногти неровные, вокруг и под ними, а также во всех тонких бороздках на пальцах, грязь. Костяшки на правой руке в темноте кажутся черными, они опухшие, на них тяжело смотреть. Колдомедики очистили его почти от всей крови и грязи, но на ноге еще виднеется полоска запекшейся крови; Гермиона постоянно ловит себя на том, что смотрит на нее. Смотрит, и смотрит, и смотрит. День: 937; Час: 14 Малфой ерзает, диванные подушки проваливаются под его тяжестью, и ей приходится подтягиваться к ручке, чтобы не завалиться на него. Он небрежно переключает каналы — хоть и знает, что это ее раздражает — и вращает шеей, словно просмотр телевизора является тяжелой повинностью. — Знаешь, каждый год солнце все дальше и дальше от Земли. Он выглядит абсолютно незаинтересованным; останавливается на документальном фильме о мышах и отвечает: — Спасибо за бесполезную информацию, Грейнджер. — Тебя это не беспокоит? — А должно? — Но в один день оно окажется слишком далеко. Наши дни всегда будут мрачными, а лето превратится в зиму. Мы замерзнем до смерти раньше, чем наступит зима. Растительность будет уничтожена. Вода… — Почему ты продолжаешь повторять «наше» и «мы»? К тому моменту, когда это случится, пройдет миллиард лет. Солнце в любом случае взорвется. Если уж на то пошло, Грейнджер… нас там даже не будет. Поэтому повторяю вопрос: почему меня это должно волновать? — Что насчет будущих поколений? Дети моих детей и прочие потомки по моей линии, как и твоей. — Они справятся, — пожимает плечами Малфой, наклоняя голову вслед за изогнутым движением машины в какой-то рекламе. — Но… — она замолкает, когда он поворачивается и смотрит на нее в упор. — Зачем так сильно переживаешь, когда ничего не можешь поделать? Ты всегда болтаешь о дерьме, которое никак не изменить, хотя должна бы сосредоточиться на своей собственной чертовой жизни или проблемах, что имеют решение. Забудь об этом. Гермиона продолжает смотреть на Малфоя, даже когда тот отворачивается. — Я пытаюсь. — О да. Заметно. День: 948; Час: 1 Два ярких огонька, красный и фиолетовый, движутся по направлению к мужчине с оранжевой повязкой вокруг плеча. Его волосы тоже оранжевые, оранжевые под солнцем, и Гермиона на мгновение думает, что это Рон, который сейчас умрет на ее глазах. Ноги сами делают первый шаг, когда она понимает, что перед ней Симус, но она все равно бежит, потому что его, может быть, удастся спасти. Кажется, что ее рука горит, ломается, и Гермиона кричит от вспышки боли. Ее подбрасывает в воздух, но ощущение тяжести в руке тянет вниз, и она практически падает на колени. Однако она не достигает земли, а оказывается на чем-то теплом и мягком, чем-то твердом и темном. Она видит черную массу, после замечает костяную маску и кричит в ладонь, закрывающую ей рот. Она узнает его глаза, потому что видела их миллион раз, но она не может узнать их здесь, под маской, поэтому начинает сопротивляться. — Т-ш-ш! Т-ш-ш, Грейнджер. Это я! Всего лишь я. Прекрати. Драко трясет ее, и от этого рука болит еще сильнее; он понимает это, после ее случайного стона. — Малфой? — Да, — ворчит он. Гермиона слишком увлечена его видом, поэтому не замечает, как он тянет ее за изгородь. Кажется, что все трясется и вращается, и она не знает, когда происходящее перестало быть сном в непонятной кровати и превратилось в реальность. Ее сердце бьется в какофонии странных ударов, она не может дышать. — Ты — Пожиратель смерти, — она задыхается и пинается, пытаясь оттолкнуть, чувствует, как его живот прогибается под ударом. — Что? Ты собираешься потерять сознание на мне? Очнись! — он снова трясет ее, немного возвращая мир в фокус. — Нет, я не теряю… — она толкает его сильнее. — Что я… Когда… Как!.. Теперь она паникует, и все от ее желудка до горла сжимается от потрясения. Глаза горят, а голова кружится, и она просто не понимает. — Ты… шпион? Ты… — Что… — он останавливается, толкает ее назад, и, прежде чем успевает наклониться, Гермионе удается хорошо разглядеть его лицо и понять, что он зол и оскорблен. Он достает мантию с капюшоном и маску и пихает ей в руки. Вещи скользят сквозь ее пальцы так же легко, как песок, а от соприкосновения с ними ладони словно горят. — Что происходит? — Снимай свои повязку Феникса и мантию, Грейнджер, и надень костюм Пожирателя. Этим вечером ты присоединишься к ближнему окружению Темного Лорда. — Что? Он бросает ей ярко желтые шнурки. — Перешнуруй ботинки. — Малфой… — До сих пор не понятно? Люпин попросил помощи, и перед тем, как мы пошли, Грюму пришла эта идея… — Это была твоя идея, — шепчет она и поднимает глаза от шнурков; он смотрит на нее, прежде чем снова опустить взгляд на руки, которые разглаживают мантию. — С этого момента мы все Пожиратели смерти. У Феникса, Грейнджер, — будь внимательна, потому что я знаю, что ты отвратительна в распознавании своих и врагов — у всех из Феникса желтые шнурки. Ясно? Если нет желтых шнурков, значит это настоящий Пожиратель. Понятно? — Я не могу… — она качает головой. — Малфой, я не могу это надеть. — Ты о многих трудных вещах думаешь, что не сможешь сделать, Грейнджер, — бормочет он (хотя это правда только отчасти) и надевает холодную костяную маску ей на лицо. Она чувствует его магию как что-то примитивное и горячее, от этой силы исходит такой электрический разряд, что по ней от шеи до щиколоток пробегают мурашки. Ее соски напрягаются, внизу живота появляется приятная тяжесть, и Гермиона резко выдыхает, удивленная собственной реакцией на его близость. Это сильно пугает, потому что она никогда ни на кого так быстро не реагировала. «Это магия», — говорит она себе снова и снова. Убирая руку, он смотрит на нее совсем по-другому, и ей приходится опустить глаза, чтобы хоть немного прийти в себя. Воспользовавшись образовавшейся паузой, Драко говорит приглушенным голосом: — Проще некуда. А теперь поторопись. У нас мало времени. Ей требуется несколько минут, чтобы собраться с мыслями. — Симус… — В порядке. Его ударили успокаивающим и оглушающим заклинаниями, чтобы не пытался пустить смертельные заклятия в Лонгботтома и Томаса. — И как я должна догадаться, на кого нападать, если единственным ориентиром являются шнурки? — Они подумают, что Орден ушел, и примут нас за своих. Когда все соберутся, мы нанесем удар. Гермиона останавливается, наклоняется и вытягивает черные шнурки из своих ботинок. — Прости. — За что? — Я… я просто… в смысле, ты был одет в… Он переступает с ноги на ногу. — Неважно, Грейнджер. Просто поторопись. — И все же, мне жаль. Он поднимает глаза и смотрит на нее в ответ дольше, чем должен человек, который так торопится. — Хорошо. День: 949; Час: 10 Гермиона ощущает взгляд Тонкс, когда Малфой занимает единственно свободное место в комнате рядом с ней. Она начинает ерзать, и на секунду чувствует непонятную вину, зарождающуюся в горле. Тонкс, тем не менее, делает вид, что ничего не произошло; словно это не самая странная вещь, которую она видела за весь день. — Драко, давай будут двое вместо одного, и пусть она уже опустит скучнейшие подробности этой операции. Несколько секунд Малфой не отвечает, и Гермиона не уверена, собирается ли, поэтому решает встрять: — Он сам решил отказаться от такого расклада, когда я просила его еще несколько недель назад. Поэтому, думаю, правда по-прежнему на моей стороне. Тонкс вздыхает и что-то бормочет себе под нос, но Гермиона слишком отвлечена теплом рядом с собой, чтобы разобрать слова. Более того, она отвлечена запахом Малфоя, что понимает после нескольких вдохов, и от этого краснеет. Малфой бросает на нее дикий взгляд, очевидно, из-за ее странного поведения, а затем ухмыляется, видя выражение ее лица. — От тебя несет, — шепчет она в надежде, что это отвлечет внимание от ее смущения. — Ты сильно преувеличиваешь. — Нужно принимать душ после… чего-то подобного. — Я был не в настроении. — Но для другого ты был в настроении? Он негромко смеется. Гермионе требуется минута, чтобы понять двусмысленность своих слов, и она снова краснеет. — Ты знаешь, что я имела в виду! — Она хотела этого, вот я и сделал. Гермиона фыркает. — Будто это единственная причина, по которой ты это делаешь. — Ну, я определенно не стал бы сам ее разыскивать. — Тогда почему ты вообще это делаешь? Если… — протягивает она, но осекается. Драко смотрит на нее, как на наивную дурочку, и внезапно она понимает, что так оно и есть. Разумеется, она знает ответ на вопрос, но ей уже долгое время любопытна сама идея того, что люди спят друг с другом повсюду, и неважно, нравятся они друг другу или нет. — О чем это вы двое шепчетесь? — Тонкс наклоняется к ним, определенно огорченная отсутствием навыков подслушивания. — Ни о чем, — быстро отвечает Грейнджер, чем вызывает только большее подозрение у Тонкс. Гермиона вжимается в диван как можно дальше от Малфоя. Его запах заставляет ее думать о вещах, о которых ей думать совсем не хочется. День: 951; Час: 22 — Гермиона! Голос шипящий и низкий; она видит рыжую копну волос Симуса, даже несмотря на покров ночи. — Что, черт побери, ты делаешь? — голос Малфоя такой же низкий, но куда более раздраженный. — Моя повязка Феникса слетела, и мне пришлось… — Да мне плевать. Я сказал тебе оставаться на чертовой дороге, так что оставайся на чертовой дороге! — рычит он, и это сильно отличается от того угрюмого, но бесстрастного парня, к которому она привыкла. Сейчас Малфой напоминает ей человека, которого она когда-то знала, из-за чего она стоит подобно зазевавшейся дурочке дольше, чем позволяет его терпение. Его пальцы крепко сжимают руку Грейнджер, он резко дергает ее, толкает вперед; она спотыкается, но равновесие удерживает. — Эй! — Симус делает шаг, и Гермиона делает шаг вместе с ним. — Не трогай меня, Малфой. — Тогда пошевеливайся. У нас нет времени на твои дерьмовые прогулки. — Нет. Не трогай меня, я пошевелюсь, когда захочу, и ты не имеешь права принимать решение за меня! — Хорошо. Хорошо, Грейнджер, прошу прощения. Ты ведь хотела пойти и найти свою повязку? — он снова хватает ее за руку и поворачивает в сторону, в которую она направлялась. — Пожалуйста. Найди нас, как закончишь, или, скорее всего, мы просто найдем тебя и отправим портключом прямиком в морг. Отличный план. Он снова толкает ее назад, заставляя идти, прежде чем она успевает ответить. Симус бросается к Драко, и тот быстро достает палочку, упирая кончик в шею Финнигана. Гермиона тоже достает палочку и направляет в лицо Малфоя, который переводит на нее взгляд. Драко отворачивается, больше не обращает на нее внимания. Он не обращает на нее внимания, словно от нее вообще не исходит никакой угрозы. И, черт возьми, он прав! Проклятье, она не станет ничего делать в этой ситуации, если только не подумает, что Малфой попытается причинить ей вред. Она опускает палочку и толкает его, чем снова привлекает его к себе. Она толкает его сильнее, заставляя сделать шаг назад, и убирает руки, когда тот пытается схватить их своей свободной рукой. — Что, Малфой? Не нравится, когда люди отвечают тебе? Это… В этот раз ему удается схватить ее за запястье, и дернуть вперед, пока она не прижимается к его груди. Симус пользуется возможностью и достает свою палочку, а Малфой опускает голову до тех пор, как его лоб не касается лба Гермионы. Его глаза горят злобой, но она даже не думает отступать. — Не связывайся со мной, Грейнджер. — Не связывайся со мной. Как только кончик палочки Финнигана касается виска Малфоя, он рычит и ухмыляется, отпускает ее запястье, чтобы схватить за плечо и пихнуть себе за спину. Он встречается взглядом с разъяренными глазами Симуса, и Гермиона думает: не появись в это время остальная команда, началось бы нечто, что она была бы не в силах остановить. — Мы закончим с этим позже, Финниган. — Будь уверен. День: 952; Час: 8 — Это было невероятно глупо. В обоих случаях, — она сердито смотрит на опухший глаз Малфоя и возвращается к измотанному и злому Финнигану, которому только что сломали нос. — Я защищал тебя, — голос Симуса хриплый и гнусавый, и Гермиона качает головой. — Ты был зол задолго до этого. Так что не используй меня в качестве оправдания. — Он вывел меня из себя. Она снова качает головой, убирая волосы с его лица, чтобы осмотреть травму. — И из всех мест вы выбрали кабинет Грюма! Хорошо, что он разоружил вас раньше, чем все окончательно вышло из-под контроля. Симус раздраженно выдыхает, струя горячего воздуха с запахом шоколада ударяет Гермионе в лицо. Убедившись, что с ним все будет в порядке, она поднимает взгляд и видит, что Малфой все еще сидит на краю кровати, не сводя с нее глаз. Ей хочется сказать что-нибудь детское, вроде «Ты первый начал», но она прикусывает язык. Буквально. День: 952; Час: 21 — Я хотела бы увидеть восход над заливом. Она понятия не имеет, почему вдруг решила найти Малфоя, который по-прежнему принимает сильные обезболивающие зелья, но в итоге обнаруживает себя, лежащей рядом с ним в снегу на заднем дворе. Тишина каким-то образом превращается в очень долгий разговор о многом, и сейчас они говорят о том, что бы они делали, если бы не спали всю ночь. — Каким заливом? — Не знаю. Просто заливом. Он замолкает, давая ей время подождать и посмотреть на белые струйки воздуха, вылетающие из их ртов. — Ты еще более странная, чем мне показалось во время нашей первой встречи. Теперь ее очередь молчать. — Это плохо? Он пожимает плечами, Гермиона слышит шуршание его одежды от трения о кожу. — Должно быть плохо. — Но так ли это? Его пальцы ударяют по холмику сияющего снега между ними; на долгую секунду она замирает, думая, что он возьмет ее за руку, но этого не происходит. — Нет. День: 960; Час: 5 Пальцы Гермионы скользят по ингредиентам к зельям, пергамент со списком для больницы на площади Гриммо быстро растет. Когда она поднимает глаза, замечает Люпина, смотрящего на нее с интересом, и, судя по всему, это продолжается уже какое-то время. — Что? — она игнорирует желание вытереть лицо. — Я слышал кое-что интересное. Она вскидывает голову, потому речь может идти о любой из мыслей, что мелькает сейчас в ее голове. — О ком? — О тебе. Нет, похоже, это не так уж и интересно. — Я слышал, что вы с Малфоем близко общаетесь. Она краснеет, и из-за этого все выглядит еще хуже, но она не может контролировать свою реакцию. — Тонкс сказала, да? — Только то, что вы оба, кажется, поладили. — Я часто вижу его, и обычно только его я хоть сколько-нибудь знаю. Остальные не особо разговорчивы. — А он? Когда я его злю. — Временами. — Не могу сказать, что ожидал этого. — Ничего «этого» на самом деле нет. — Я имею в виду даже подобие той нормальности, что появилась между вами. Разговоры и то, что вы переносите друг друга, — все это далеко от того, с чего вы начинали. — Да, и… я тоже не могу сказать, что ожидала этого, — он все еще смотрит на нее с любопытством. — Не то чтобы мы друзья, Люпин. — Что плохого, если вы ими станете? — Все. — Например? — Тот факт, что мои друзья его ненавидят, то, что он по-прежнему высокомерный, упрямый и грубый. Кто он, откуда пришел и что сделал. Мне просто осточертело не разговаривать. Иногда он отвечает. — Он сделал много хорошего за последний год с лишним. — Но это не перечеркивает все то, что он сделал за последние десять лет. — Нет? Обиды превращают тебя в старуху, Гермиона. — Он был отвратительным расистом… — Ты сказала «был»? — он поднимает глаза от книги в руках, слегка улыбается. — Малфой принимал плохие решения в своей жизни и оказывался во многих плохих ситуациях. Гермиона, парень только у подножия своей горы. Он продолжает толкать камень, а тот снова и снова катится вниз. Ты помнишь этот миф? — Да. — Молодой Малфой потратил большую часть своей жизни, создавая этот камень, а последний год он толкает его вверх по склону горы. Каждая миссия, которая проходит успешно, то, чего он достигает вместе с Орденом — все это продвигает его на шаг вперед. А каждое гневное слово, спор, предрассудок и взгляды на лицах друзей, которые смотрят на него с другой стороны баррикад — отбрасывают на один или два шага назад. Я не знаю, когда он, наконец, перекатит камень и избавится от груза собственных неудач и проблем, что сам себе создал. Но он все равно продолжает пытаться, ведь так? День: 964; Час: 19 Гермиона пялится на Малфоя, прокручивая в голове слова Люпина, и тот отвечает ей яростным взглядом, давая понять, что чувствует ее взгляд, и это его напрягает. Возможно, она смотрит на все неправильно. Может быть, нельзя делить человека надвое. Каждый должен принимать прошлое и настоящее как единое целое, чтобы двигаться в будущее. В противном случае, человек застрянет на месте. В Малфое было много разных проявлений, и в нем все еще есть много чего разного, и все эти вещи делают его той цельной личностью, которой он является. Он враг и союзник: тот, на кого не нужно обращать внимания, и тот, с кем можно поговорить. В нем есть противоречия, но они делают его человеком. Не все должно меняться для того, чтобы что-то стало другим. Малфой никогда не станет идеальным, но он больше не будет соткан из гнева и нетерпимости. Это точка начала и конца. Это тот шанс, который она неосознанно предоставляет ему на протяжении месяцев. «Пусть он попробует», — думает она, — «пусть перекатит камень». И от этого все они станут лучше. День: 969; Час: 3 Рождество унылое, в нем совсем не чувствуется праздника. В доме нет украшений; аврор печально смотрит на снегопад, а Драко почти весь день проводит, зарывшись в своем блокноте. Кроме «Счастливого Рождества», которое он бормочет в ответ на ее поздравления, он не разговаривает с ней до тех пор, пока день почти не подходит к концу. Она смотрит старые рождественские фильмы; Малфой присоединяется к ней за горячим шоколадом. Когда она сообщает ему, что не будет говорить о завтрашней миссии, пока не закончится Рождество, он начинает высмеивать фильм каждые пару минут, а ровно в одну минуту после полуночи приступает к обсуждению плана. День: 975; Час: 12 Она получает рождественские поздравления в посылке, принесенной Фредом и Джинни, только в канун Нового года, хотя для нее успокаивающее присутствие этих двоих — уже подарок. В доме, где она сейчас находится, нет телевизора, поэтому Фред с Дином развлекаются тем, что ставят электрическую лампочку на натянутый шнурок так, чтобы та не свалилась, пока они не досчитают до тридцати. Парни не успевают досчитать даже до двадцати, как лампочка падает на землю, хоть и не разбивается. Спасибо за это нетерпению Джастина. Но несмотря ни на что, Фред веселится, оживленно растаптывает ее ногами и разливает вино по бокалам. Происходящее почти заменяет Рождество. День: 981; Час: 4 — Я думаю, что все в жизни выглядит знаменательным в самом начале. Как, например, когда подростки берут машину, чтобы оторваться, но не думают о том, что все закончится аварией. Как в начале войны, когда люди думают о свободе и власти, которая ожидает их в конце, и напрочь забывают о цене своих действий. Вспомнить хотя бы Мидаса. [2] Его прикосновение все превращало в золото. Должно быть, он думал о том, что весь мир находится в его руках, пока не разрушил собственную жизнь. — А бывает, вначале ситуация складывается не очень, а заканчивается весьма хорошо. — Почему это не очень? Скорее всего, вначале все же было что-то хорошее, либо человек совсем не разобрался с происходящим. — Ну, может быть, он просто думал, что будет хорошо, даже если на самом деле это не было таковым. Гермиона гадает, является ли это частью его камня. Иногда Драко думает, что просто проводит параллели, но она находит множество отсылок к его жизни; и неважно, что он говорит. — Но это одно и то же. Начинается все замечательно, потому что так оно и есть, или ты это таким считаешь, или кто-то сказал тебе, что это так. А потом… бам! Люди проживают свои жизни, и никто и никогда не ожидает аварии. — Может, ее и не произойдет. — А может быть, произойдет. Он отворачивается от плиты и смотрит на нее, наклонив голову. — И ты будешь держать эту мысль в голове каждый день? — Я не могу не думать, — пожимает она плечами. — Мне нравится быть подготовленной. — Я не считаю это жизнью. — Что насчет тебя? Ты не ждешь падения? Он фыркает, доставая миску с сахаром, которую любит прятать над холодильником. — Мы уже в середине чертового падения, Грейнджер. — То есть ты ждешь улучшения? — Я надеюсь проснуться после аварии. Я не хочу забивать голову вещами, которые пока не важны. Я слышал, что это может вызвать травму мозга, — он многозначительно смотрит на Грейнджер, и та отвечает ему сердитым взглядом. — Думаю, дело в том, что твоя голова и так слишком большая, так что туда больше не поместится ни одной мысли. — Не принижай мою голову и ее размер, сравнивая со своей лишь для того, чтобы почувствовать себя лучше. — Малфой, если я действительно захочу почувствовать себя лучше, то принижу всего тебя, а не только твою голову. Он быстро выдыхает, что может быть и дыханием, и смешком. — Слизеринка. — Хаффлпаффец, — он выставляет вперед ложку, как оружие, и сверлит ее взглядом. День: 989; Час: 17 Гермиона бросает газету, ударяя заголовком четырехмесячной давности о стол. — Магглы не отстают в эволюционном развитии! — Конечно, отстают. Выживание более приспособленных… — Нет! Это то же самое, что и ген, понятно? Это ген, как и цвет твоих глаз. Если у обоих родителей голубые глаза, практически невозможно, чтобы у ребенка были карие. Но иногда проскальзывают и рецессивные признаки, тогда ребенок рождается с карими глазами. Вот почему существуют сквибы и такие как я! Чаще всего, если оба родителя магглы — ребенок маггл. Два волшебника — ребенок волшебник. — Это не опровергает мое мнение, что магглы отстают. У них нет магии! У них отсутствуют способности, которые есть у нас. Грейнджер, они как целый мир сквибов. Население полностью из сквибов, и если бы хоть один обнаружил свое существование, Министерство пыталось бы выяснить, что пошло не так. — Это другое! Целый населенный сквибами город мог бы стать проблемой, потому что для того, чтобы быть сквибом, все они должны происходить от родителей волшебников. Так что здесь где-то потерялся ген. Магглы и волшебники почти никогда не объединяются, а когда это происходит, они остаются в волшебном мире, где им разрешено практиковать магию. Вот почему это не распространяется среди магглов. Потому что у них никогда этого не было. — Именно! У них никогда этого не было! Сотни поколений волшебников обладали магическими способностями, и это никогда не предавалось огласке в маггловском мире, за исключением особых случаев. Почему у нас есть магия, а у них нет? Почему они не сформировали эту возможность за сотни лет? Потому что они отстают в развитии… — Или просто потому, что они такими и должны быть! Может быть, ты отстаешь в развитии… — У меня есть способность! Как я могу быть позади? — Может быть, это какая-то странная мутация, которая началась, но так и не вернулась в норму… — Мутация… Мать твою, мутация? — И знаешь, для человека, который пытается исправиться, ты все еще остаешься расистом! — Я расист? — Да, ты расист! — Гермиона кивает головой, словно он уже давно должен был это понять. Драко ударяет по столу, вбивая его в стену; деревянная ножка упирается Грейнджер в колено. — Охренеть, это я расист? Ты только что сравнила магию с чертовой мутацией, но расист — я? Ты гребаная лицемерка! — У тебя проблемы с контролем гнева! — Все, что ты делаешь, — судишь людей! Ты ждешь следующего уличающего слова или поступка так же, как ждешь своего чертова падения! Ты подставляешь людей, и единственное, что ты делаешь — судишь всех и выворачиваешь так, как на твой взгляд это должно быть, вместо того, чтобы понять, что это на самом деле! Если люди не поступают, как ты, не говорят, как ты, не думают, как ты и не дышат, как ты — они хуже тебя, да? Катись ко всем чертям со своим гребаным здравомыслием и принципами святоши! — Я сужу людей, потому что я знаю… — Тебе кажется, что знаешь. Ты думаешь, что вся такая умная и во всем разбираешься. Ведешь себя, словно большая часть мира тебе что-то должна, но вот тебе жизненный урок, Грейнджер, — он наклоняется, лицо красное, в глазах холод. — Мир каждому что-то должен. Ты не единственная, кого поимели, потому что так о себе думает каждый: ты, я, Гарри мать его Поттер, Волдеморт. У тебя нет права судить и продолжать говорить о… — Ты ничего обо мне не знаешь! Ты болтаешь о том, что я осуждаю людей, и в тоже время сам судишь меня! Ты… — Как ты чувствуешь себя после смены ролей? — яростно рычит он. Она встает, потому что слишком зла, чтобы оставаться неподвижной. — Как я чувствую себя, когда меня судят? Я грязнокровка, Малфой, или ты забыл? Ты гребаный чистокровный, кто считал себя куда лучше меня, а я грязнокровка, которой здесь не место. Помнишь? Ты, черт возьми, помнишь? — она кричит и всхлипывает, и думает, что еще немного, и выцарапает ему глаза из-за навалившегося на нее разочарования и прочих эмоций. Он выпрямляется и отклоняется назад так, словно она его ударила. «Да, Малфой. Помни об этом, мистер раскаявшийся. Мистер Я-стараюсь-забыть-про-этот-чертов-камень!» — Может быть, я сужу людей, потому что знаю, что они судят меня. Я осознала это в тот день, когда встретила тебя. Это самозащита. Так я себя защищаю, когда обдумываю все и понимаю, чье мнение не стоит моего волнения. И тебе этого у меня не отнять, Малфой. Ты не сможешь это отнять после того, как сам же меня этому и научил! — Бедная, бедная Гермиона, — шепчет он. — Бедная Гермиона Грейнджер и ее отвратительное детство с подлыми одноклассниками. — Не смей принижать то, что я… — Хорошо, ты хочешь вывалить все дерьмо наружу? Это все, чего ты хочешь? — Он сильно ударяет ладонью по столу, так сильно, что Гермиона подпрыгивает. — Все, что я знал, так это как ненавидеть тебя, потому что меня так воспитали. Я не мог смотреть на вещи иначе, ведь даже мысли не допускал, что это возможно. Так же и ты научилась ненавидеть меня. Я реагировал на эту ненависть так же, как это делала ты. — Я ничего не делала против тебя лично, пока ты не оскорбил меня и не начал придумывать способы обидеть меня и моих друзей! — кричит она. — Я не сделала ничего, чтобы ты стал таким. — Тебе и не нужно было! Все знания уже были сохранены в моей голове. У меня были факты и уроки. Подобные тебе брали верх, они несли с собой смерть и бесчестие, они не принадлежали к нашему миру, но забирали все наше. Их мир был на другой стороне от нашего. Они были глупее, грязнее, и что-то нужно было сделать, чтобы в наших жизнях снова наступило спокойствие. Уверен, что слышал нечто подобное от Грюма в прошлом месяце. — Но все же я не сде… — Твое преступление состояло в том, что ты оказалась здесь. Я поступал так, потому что был обучен ненавидеть тебя, ведь тебя не должно было быть в моем мире. Даже когда я был младше, у меня и мысли не было о геноциде магглов. Просто они были теми, кто забирал по праву принадлежащее нам, а я хотел избавиться от подобного. Поэтому и ненавидел тебя. Черт, как же сильно я тебя ненавидел. — И… — Но сколько бы презрения я не испытывал, ты отвечала мне тем же. Может, ты и не была расисткой, но ты все равно ненавидела меня также сильно. — За то, каким, а не кем ты был! Ты ненавидел меня за то, чего я не могла изменить! — Но ты все равно меня ненавидела! Так какая к черту разница? — Большая разница! — Например? — Если бы ты не ненавидел меня, Малфой, я бы не ненавидела тебя. Я была обязана, хотя бы для того, чтобы защититься! — И я защищался! — Нет, не правда! — Не смей мне этого говорить! Ты не живешь моей жизнью, Грейнджер! И снова, это твоя проблема. Судишь и никогда не смотришь на вещи другими глазами. — Я смотрю на вещи другими глазами, когда они этого заслуживают. — Ты имеешь в виду, когда ты считаешь, что они того стоят? — Да, ког… — И вот опять. Вот. Опять. Вот только я не начал смотреть на вещи твоими глазами, пока не стало слишком поздно. Ты же никогда этого так и не сделала. — А зачем? Потому что Пожиратели смерти доказали, что они того стоят? Ха! Они… — Потому что я доказал, — кричит он. Тишина. Гермиона замечает, что они оба, раскрасневшиеся, тяжело дышат и стоят менее чем в шаге друг от друга. Она не сводит с Драко взгляда, к удивлению забывая про всю злость, но тот еще крепко держится за свою ярость. Мышцы на шее напряжены, глаза сверкают, кулаки сжаты, руки вытянуты по бокам. — Я не расист, — шепчет он свирепо. — Я больше не он. Я не сказал, что магглы не умные, или не находчивые, или хоть чем-то отличаются от нас. Я только сказал, что они отстают в получении магических способностей. Только это. Ты сама решила, что они худшие люди. Не я. Он смотрит на нее пристально еще мгновение и удаляется прочь, не теряя напряжения во всем теле. День: 991;Час: 12 Невилл смеется, размешивая кофе так, что его ложка бьется о край чашки. — Это было плохо? — Не знаю. Я… Будто он пытается открыть мне глаза, когда они уже открыты. — Все же, в чем-то он прав. Немного. — Я знаю. Это и волнует меня больше всего. Ведь у него нет права на мое к нему сочувствие или желание встать на его место и понять, почему он сделал то, что сделал. И все же, если я хочу его понять, тогда, возможно, мне нужно это сделать. Я та, кого он пытался оттолкнуть, но в итоге он все перевернул с ног на голову. — Потому что для него все выглядело иначе. И, Гермиона, он ведь неспроста пытается объяснить тебе так, чтобы ты действительно поняла. Это должно что-то значить. — Он хочет чувствовать себя менее виноватым за то, что сделал. Или просто хочет облегчить себе жизнь, заставив меня не реагировать на произнесенные им слова. — То, что он вообще чувствует вину, тоже что-то значит. Как и… — Невилл, я знаю. Знаю. Именно поэтому и решила дать ему шанс. Я даю ему шанс, а потом снова возвращаюсь к мысли, что он этого не заслуживает. Потом еще один шанс, и опять забираю его назад. Я двигаюсь взад-вперед, это глупо. Ей неудобно открываться Невиллу, потому что она почти ни с кем не откровенничает. Тем не менее, ее конфликт с Малфоем был слишком возбуждающим и как обычно чрезмерно яростным, поэтому ей нужно поговорить с кем-то, кто не испытывает к нему ненависти. Или с кем-то, с кем можно поговорить о чем угодно. Она находит самыми несодержательными разговоры с людьми, с которыми общается только для того, чтобы говорить. — Ты не позволяешь себе быть уязвимой, поэтому стараешься не опускать защиту, зная, что можешь пострадать. Так ты далеко не продвинешься. — Так что, мне убрать всю защиту? Это же Драко Малфой. — Нет, нет. Я о том, что тебе стоит перестать смотреть на него так, словно он в любую минуту может превратиться в прежнего себя. Слишком многое произошло, чтобы это могло случиться. Я считаю, что тебе не стоит ожидать, что все будет другим, но тебе также не стоит делать поспешные выводы о том, что он говорит, пока ты не уверена, что знаешь, о чем он говорит. Иначе все бесполезно, ведь ты так привыкла искать оскорбления, что больше ни на что не обращаешь внимания. Ты находишь рождественские подарки, в которых внутри ничего нет. — Хорошая метафора. — Она крутилась у меня в голове с начала этого разговора, так что мне пришлось ее добавить, — он краснеет, и Гермиона смеется. День: 994; Час: 2 Гермиона не переставая пишет, даже когда руку уже давно свела судорога, она продолжает писать, пока не выводит в подписи свое имя. К моменту, когда она кладет конверт на стол Артура Уизли, уверена, что через час рука отсохнет и к утру отвалится. Ее не беспокоит, что письмо, скорее всего, будет идти к ним месяцы, потому что знает — она как минимум пыталась. День: 996; Час: 10 Гермиона сидит на кухне рядом с мужчиной с длинной черной бородой, когда Малфой входит на кухню. Завидев его, она нервничает, но в то же время странным образом немного успокаивается — мужчина за столом странно косится на нее последние двадцать минут. — Ты Гермиона Грейнджер, — сказал он. — Да, — ответила она. А после тот начал пристально на нее смотреть. Она поднимает взгляд на руку Малфоя, которая замерла на миске с сахаром. На его лице появляется растерянное выражение, а взгляд меняется с пустого на потрясенный. — Что? — спрашивает она встревожено. — Твоя задница. — Что? — она смотрит в ответ на Малфоя, который осматривает ее тело сверху вниз, после чего кивает в ее сторону. — Мне кажется, твоя задница в огне, Грейнджер. Она краснеет, уверенная в том, что это какая-то шутка, пока жар в заднем кармане не достигает весьма ощутимого уровня. Она быстро встает, ударяясь о стол, из-за чего холодный чай выплескивается из кружки. Монета в кармане настолько горячая, что обжигает руку и выпадает из пальцев; письма от Гарри и Рона падают на пол вслед за монетой. Гермиона машет рукой, чтобы обожженные пальцы обдувало прохладным воздухом, быстро наклоняется и поднимает обугленный кусок пергамента. В сравнение с другими он желтый. Это первое письмо от Гарри после его отъезда. — Черт! ­— выдыхает она, размахивая бумагой в попытке прекратить ее дальнейшее горение. Сердце больно екает, потому что очень дорогая вещь наполовину сгорела. Появляется и растет ком в горле; Гермиона несколько раз моргает, раскрывает письмо и видит, что большая часть письма сожжена. Грейнджер стоит и почти плачет над обугленным листком бумаги; ее не волнует, как она выглядит со стороны. Она чувствует себя ужасно неосмотрительной. Конечно, она может процитировать любую строчку, но это не изменит того, что письма больше нет. Так же, как и Гарри, который сейчас не рядом. — Как это началось? — спрашивает ее аврор. Сначала она игнорирует его, тяжело дышит, пока разгибает бумагу. — Грейнджер, — Малфой более настойчив и куда менее терпелив. Гермиона смотрит на него и тяжело сглатывает. — Это… э-э-э… Что? — Монета активировалась? Из-за этого загорелась бумага? — аврор снова начинает говорить. — Она не должна быть такой горячей, — Малфой презрительно смотрит вниз на золотую монету, которая оставила на полу выжженный круглый след. — Мо… монета. Монета! Кто-то… беда… я… — Гермиона трясет головой и, словно обезумевшая, босой выбегает из дома прежде, чем ей удается сформировать связное предложение.