The Fallout

День: 1000; Час: 16 Гермиона находится здесь уже несколько дней. Несколько дней, а затем еще несколько. Она помнит, как оказалась на площади Гриммо после того, как на протяжении тридцати секунд она, ошеломленная и в отчаянии, блуждала перед безопасным домом. Внутри никого не было, за исключением Грюма и пары авроров, которые спускались по лестнице, когда она ворвалась в гостиную. Грюм впихнул ей что-то в руку, и она успела обрадоваться палочке, засунутой в волосы, до того, как началось безумие. Она помнила о необходимости отступления, когда Пожиратели смерти начали окружать, но решила непредвзято оценить ситуацию. Воздух был разряженным и чистым, и она могла видеть, думать, понимать. Монету активировала Джинни, на уровень срочности указывал исходящий от металла жар; Орден сильно проигрывал в численности, пока не отправил просьбу о подкреплении. Вокруг творился хаос, крики отскакивали от стен, а заклинания чаще летели мимо, чем попадали в цель. Гермионе казалось, что прошло не больше часа, когда она завернула за угол и поняла, что не может двигаться. Ей не повезло, и, подняв голову, она увидела не извиняющееся лицо, а взгляд триумфатора за костяной маской. Она провалилась в оцепенение и холод собственного ужаса. Ее окружали стены и тела, лежащие в странных позах, приглушенные голоса, с несвязным шумом бьющие по барабанным перепонкам, а затем — ослепляющая боль от Круцио, и все погрузилось в темноту. Проснувшись, она обнаружила, что находится в камере, маленькой и каменной, с неровными, близко прилегающими друг к другу решетками. Она провела дни, ожидая, что за ней придут и либо доставят к Волдеморту, либо будут делать то, о чем она узнала из ужасающих рассказов заключенных. Еще больше дней она провела в ожидании друзей. Но никто не пришел. День: 1002; Час: 1 В самом начале она чувствовала мерзкий запах. Смесь вони экскрементов и гниения, что вызывали у нее рвотные позывы каждый раз, как только она вдыхала этот смрад. К несчастью, в конце концов, она привыкла. Из-за зловония она не может есть, поэтому сейчас думает только о еде. Ее не беспокоит, если в мыслях возникает нечто ненавистное, например, мясной рулет, ведь Гермионе кажется, что сейчас она смогла бы съесть и человека. Она закрывает глаза и представляет, как ест себе подобного, потому что никогда не знала такого голода. Желудок затянут в твердый болезненный узел, который не дает ей спать. С жаждой все обстоит иначе, но это тоже проблема. Ее губы растрескались и кровоточат, слюны мало и от нее почти нет толку, ведь во рту все пересохло так, словно все эти дни она провела под солнцем. Даже стенки горла кажутся наждачной бумагой, а единственное, что она чувствует на нёбе, — пыль и грязь. Тьма постоянная и всепоглощающая. У нее остались только мысли, и иногда она понимает, что они становятся все более нелогичными. Она думает о вере, религии, и ей кажется, что, может быть, она уже мертва и ждет что-то от той великой неизвестности, на разгадку которой люди тратят всю свою жизнь. Это может оказаться адом: она здесь, в муках, в темноте, навсегда, в одиночестве. Кем она была, что делала, все, что она знала, — оно здесь ничего не значит. Гермиона думает, что может умереть в этой камере, потому постоянно находится в страхе. А потом все проходит, поскольку она понимает — это именно то, во что они хотят, чтобы она поверила. Она всегда была сильнее, чем они думают. Всегда, всегда, всегда. День: 1003; Час: 15 Она знает, что такое делирий, хотя никогда до этого с ним не сталкивалась. Иногда она слышит шаги или шепот, иногда ей кажется, что она видит тени, хотя вокруг вообще нет света. Именно поэтому, когда ее ослепляет вспышкой белого, переходящего в красный, она думает, что либо умирает, либо бредит. Даже когда за этим следует вопль и внезапный сердитый звенящий шум от удара метала о метал. — Гермиона! — женский голос повторяет ее имя четыре, пять раз, прежде чем она слышит его. Лаванда. Или то, что она представляет Лавандой. Она не уверена, потому что кажется, словно прошли годы; она устала, истощена и все еще ничего не видит. Лязганье метала все громче, тяжелее, и она слышит голос, который произносит череду… открывающих заклинаний? Голос срывается на раздраженный крик, и кто-то произносит имя человека, которое она не ожидала услышать? Хотя, она не знает почему. — Драко! Как ты… Драко! — Черт, здесь есть и другие люди! — Дерьмо, Браун, не свети ей в глаза. Затем следует суматоха, сердце Гермионы дико бьется в такт беспорядочно колеблющемуся свету в камере, и она ощущает тепло. Дыхание ускоряется, потому что теперь она может чувствовать — они здесь. Они здесь, и Лаванда, от которой сильно пахнет духами, обнимает ее за плечи. — Гермиона, не плачь. Теперь все будет хорошо. Мы вытащим тебя отсюда, — голос Невилла откуда-то сбоку звучит успокаивающе, его ладонь лежит на ее грязных засаленных волосах, и она понимает, что плачет, только когда он говорит об этом. Сил сдерживаться больше нет, и Гермиона громко всхлипывает на плече Лаванды. Браун плачет вместе с ней, обнимает ее настолько сильно, что посылает приступы боли к и без того сжатому желудку. — Мы думали… Боже, Гермиона. — Не хочу прерывать воссоединение, — растягивая слова, говорит Малфой, — но нам нужно проверить еще несколько камер и обыскать целое здание. — Просто дай нам секунду! — огрызается Лаванда, аккуратно вытирая пальцем растекшийся по лицу макияж. — Давай. Вернем тебя домой для осмотра. Лаванда поднимает одну ее руку, Невилл берет другую, они оба помогают подняться на ноги. Это оказывается слишком тяжело, и Гермиона понимает, что тело не может держать вес или двигаться. Боль огнем обжигает кости. Она кричит, и они в испуге опускают ее обратно. Рядом появляется Малфой, он перекрикивает быстрые вопросы и извинения ее друзей. Когда берет ее за подбородок и отводит голову назад, чтобы встретиться взглядами, его прикосновение нежнее, чем когда-либо. Он пристально смотрит ей в глаза, осматривает тело, лицо, открывает ей рот, чтобы посмотреть на десны. — Как давно ты ела? Она хочет ответить, что понятия не имеет, но слышит только скрип и хрип, и она кашляет от сухости и пыли. Качает головой, сильный кашель лишает воздуха, в груди ощущается тяжесть. Малфой крепче сдавливает ее подбородок, поднимает красный маркер и прижимает влажный кончик к ее лбу. Она закрывает глаза, вспоминая, что красные буквы на лбах заключенных рассказывают врачам в изоляторе о точно известных проблемах. Понимает, что теперь она одна из них. Грязные и оборванные, те, кого считали однажды пропавшими, чьи кровати выстроены в линию за колышущимися стенами из занавесок. — Грейнджер, закрой глаза, — мягко шепчет Малфой, из-за чего она не узнает его несколько головокружительных секунд. Она делает так, как он говорит, и горячая, влажная ткань ложится ей в ладонь. Он сгибает ее вялые пальцы, держит, а затем вытягивает ткань из зажатого кулака. Камень, завернутый в материал, оказывается холодным как лед; она чувствует толчок и исчезает из камеры. День: 1008; Час: 12 Целители отпускают ее из изолятора только через пять дней. Они пытаются назначить курс терапии, но она отказывается. «Меня похитили, я голодала. Вот и все», — говорит она, и это правда. На ней не осталось шрамов, поэтому она счастлива так, как никогда в жизни. Пленивший ее, должно быть, вернулся на поле боя и был убит или схвачен, потому что это единственная причина, по которой про нее могли забыть. К сожалению, как подруге Гарри Поттера, ей известна цена за свою голову. Она не видит Малфоя, зато проводит долгую ночь с Невиллом и Лавандой, рассказывая о плене, передавая им ту же историю, что и целителям с Люпином. Она не видит Малфоя три недели, и только тогда понимает, насколько к нему привыкла. День: 1030; Час: 20 — Я думал, ты ушла спать, — он смотрит на нее в тусклом свете телевизионного экрана, его голос тихий. Она все равно его слышит, ведь звук отключен, поэтому между ними только тишина старой комнаты. — Я пошла, — отвечает она, занимая место напротив. Малфой часто смотрит телевизор ночью, и даже если они находятся там, где его нет (что обычное явление), он все равно сидит и смотрит так, словно телевизор есть. — Ты что-то услышала? — Сейчас? — То, что тебя разбудило? — Малфой выглядит подозрительным, и она думает, что он слишком много времени проводит с Грюмом. — Нет. Я… это странно. Ты когда-нибудь спал, а потом просыпался без видимой причины? Дело не в кошмаре или еще чем-то, я проснулась — и сна ни в одном глазу. Он пожимает плечами, возвращает взгляд к рекламному ролику о фитнесе. — Я слышал, такое происходит, когда ты эмоционально связан с чем-то, что происходит в данный момент или только что произошло, и чтобы это распознать, ты чувствуешь толчок. Гермиона хмурит брови. — Где ты это слышал? Его губы растягиваются в усмешке. — Вообще-то от профессора Трелони. — Надо же, — кисло бормочет она. — В этом что-то есть. Не уверен насчет связи с событиями в твоей прошлой жизни, но… назовем это женской интуицией. — Такое происходит с твоими знакомыми? — Успокаивает, не так ли? — бормочет он, переключая на рекламный ролик о косметике. — Придурок. — Сучка. — Хорек. — Бобриха. — Урод. — Шлюшка. — Кобель. — Пиз… — Э-э-э… — она смотрит на него угрожающе. Он фыркает. — Чем женщин не устраивает это слово? — Оно оскорбительное и грязное. Он снова усмехается, она не может описать его взгляд, направленный на телевизор. — Нет ничего плохого в том, чтобы немного испачкаться, Грейнджер. Сначала Гермиона думает, что речь идет о кровной линии, но через мгновение понимает, о чем говорит его ухмылка. Она быстро моргает в ответ на его игривое замечание и молится, чтобы яркий румянец поскорее исчез. День: 1035; Час: 7 Гермиона с громким шлепком падает на пол, от удара весь воздух покидает легкие. Она беспомощно моргает, смотрит на потолок Министерства, прежде чем собраться с мыслями, которые, кажется, вылетели из головы в тот же момент, как она ударилась о стену и свалилась вниз. Или это было стекло. Или что бы там ни было. Она приподнимается на локтях, рассеянно наблюдая за неподвижными синими огоньками, которые просачиваются в дверной проем. Дверь, которую она толкнула, наполовину открыта, и она хорошо видит смеющихся в комнате людей. Пристально смотрит на них, ярко краснеет, и достает из кармана палочку, когда видит извиняющееся (но все равно украшенное улыбкой) лицо Невилла, который жестом показывает ей оставить волшебную палочку на столе рядом с дверью. После жаркой встречи несколько месяцев назад, когда было проклято трое авроров, в целях безопасности решили все палочки покидать за пределами комнаты. После того случая Гермиона не присутствовала на встречах Министерства, и никто не рассказал ей об этом. Она опускает палочку на стол и осторожно пытается пройти сквозь дверной проем. Не поднимая взгляда, занимает место за маленьким столом в центре круга. — Малфой, заткнись! — тот никак не реагирует, продолжая трястись от безмолвного смеха. — Гермиона, спасибо, что заскочила, — шепчет Фред, хлопая ладонью по плечу. — Не смешно, — раздраженно смотрит на него Гермиона, а потом переводит глаза на сидящего напротив человека, который почти кричит: — Его нужно вернуть! В этом была вся причина его присутствия! — Уверяю вас, он привык к опасности, так что справится. — Это другое! Тот-кого-нельзя-называть узнал о пропавших крестражах, он в ярости! Он знает, что осталось только два, поэтому отправил последователей, чтобы забрали их раньше Гарри! Гермиона чувствует, как ее уши буквально вытягиваются в сторону говорящего, когда она слышит имя Гарри, и спор, в середине которого вошла, теперь начинает обретать смысл. — Нам известно местонахождение. Сейчас Гарри со своей командой на пути в… — Этого недостаточно! Вдруг Пожиратели смерти уже добрались туда и устроили засаду? Вдруг он доберется до места — а там они? Уже опасно только то, что они знают, куда он направляется и где находится. Вы хотите послать нашу единственную надежду на победу прямо в руки Пожирателей? — Я согласна, — произносит Тонкс. — Не то, чтобы Гарри не мог за себя постоять, но это опасно. Ему понадобится больше людей. — Ему вообще необязательно ходить. Вытащите его оттуда, привезите домой, и отправьте других, — говорит какая-то женщина. — А что если будет слишком поздно? — вступает Артур. — Я люблю Гарри, и нам всем это известно. Но никто из нас не может туда аппарировать, потому что ни один из нас там не был. Если мы вытащим Гарри и его команду, это может дать фору в один день. К тому времени Пожиратели точно доберутся до места. — Они уже могут там быть! — Мы можем аппарировать или использовать портал в ближайший к каждому известному местоположению город, а после нам лишь нужно будет определить… — Мы не можем рисковать… — Гарри хочет все закончить. — Он не… — Что если… — Я верю, он может… — Хорошо! Грюм ударяет кулаком по столу, тем самым заставляя всех замолчать. Не обращая на это внимания, вступает Макгонагалл. Она выглядит такой усталой, какой Гермиона ее никогда до этого не видела. — Я думаю, что лучше всего для мистера Поттера будет, если мы вернем его назад. Мы отправим оставшуюся часть команды, но Гарри должен вернуться. Нельзя так рисковать, как бы мы этого не хотели. Это не стоит его жизни. Тем более есть те, кто сможет его прикрыть. — То есть их жизней это стоит? — спрашивает Симус, с большей смелостью, чем ожидала Гермиона. Артур и Молли одновременно опускают головы, потому что знают — Рон в любом случае пойдет с командой; сердце Гермионы больно екает в груди. Война не стоит того — вот что имеет в виду Макгонагалл, и это правда. Гарри стал героем, надеждой, еще до того, как научился говорить. Рон же был расходным материалом. Все они. — Финниган, не будь банальным, — огрызается Малфой. — У Гарри есть поразительная особенность находить крестражи. Мы не можем игнорировать тот факт, что он связан с Темным Лордом, и что эта связь помогает в поисках… — А разве Дамблдор не послал бы его туда? — Колин Криви поднимает голову, и половина комнаты оборачивается на него из-за произнесенного имени, другая половина бросает взгляды в сторону Малфоя. Колин елозит сбоку от нее, слегка задевая мантией. Она бросает на него косой взгляд: голова высоко поднята, а не опущена. — Неважно, — продолжает Грюм после того, как был прерван. Оба его глаза без сомнения смотрят на сильно ерзающего Криви. — В конечном счете, возвращение Поттера домой в наших интересах. Мы на связи с двумя членами его команды, поэтому уверены, что он следует приказам, а не своевольничает, как обычно. — Но… — Альбус Дамблдор, — шипит Грюм, снова останавливая взгляд на Колине, — не был дураком. Есть и другие варианты, и Министерство, как и большинство здесь присутствующих, похоже, согласны с тем, что мы возвращаем их домой. — Да, — основной ответ заполняет комнату, перекрывая несколько упрямых выкриков несогласных. Малфой поднимает руку, все еще напряженный от упоминания имени Дамблдора. — Я пойду. — Рон не станет с тобой работать, — случайно выпаливает Гермиона, и Малфой переводит на нее стальной взгляд. — Уже работал. — Нет, он… Что? Драко яростно смотрит на нее еще несколько секунд, а потом снова поворачивается к Грюму. — Я пойду. Грюм кивает и окидывает взглядом комнату. — Нам нужны две команды. Замена команде Гарри, и еще одна, которая отправится проверять второе место. Кто готов? Гермиона поднимает руку, как и все, кто находится в комнате. День: 1038; Час: 17 Несколько дней Гермиона проводит в одиночестве. Она не видит ни одного человека, вокруг лишь тишина, как и в ее груди. Знает, что происходит нечто важное, пока она сидит и бездействует, и ее раздражает, как много людей заняты делом, а она по-прежнему ни в чем не участвует. Она не может читать, или думать, или сидеть спокойно. Все в ней бурлит, она никак не угомонится, и никто не может переключить ее внимание на что-то другое. Успокаивает лишь мысль о встрече с Гарри. Но он пока не появился, и Гермиона понятия не имеет, где он. Она мучается от апатии; пустое время возмущением разливается по венам, пока она ожидает хоть каких новостей. Незнание для Гермионы всегда было худшей из пыток. Даже если новости плохие, всегда есть пути и идеи решения проблем. Незнание равно тому, что ей не в чем разбираться, но есть миллион возможностей того, что может или не может оказаться правдой. День: 1041; Час: 2 Через шесть дней появляется аврор, которая только и делает, что спит, пока Гермионе не начинает казаться, словно та умерла в своей комнате. День: 1043; Час: 1 — Грейнджер. Она подпрыгивает, напрягаясь от неожиданности; пальцы, держащие чашку, разжимаются, та падает и разбивается о пол. Осколки и холодный чай оказываются у ее ног; она делает шаг и вскрикивает, когда один из кусков фарфора впивается в стопу. — Что? — грубо спрашивает она Малфоя, который непринужденно прислоняется к дверному проему, выгибая бровь. — Ты весь пол так испачкаешь своей кровью. — Отвали! — она всегда не в духе, когда ей больно. Гермиона, прихрамывая, подходит к столу. Малфой вздыхает, хватает полотенце, мочит его и бросает так сильно, что оно ударяет ее по лбу. — У тебя проблемы с координацией. — Вот если бы ты так не подкрадывался… — Или если бы ты внимательнее слушала. Мне кажется, что единственный звук, на который ты реагируешь, — звук собственного голоса. — Может, я и много говорю, Малфой, но я не одержима зеркалами и идеей всегда сохранять свои волосы блестящими. Он поднимает брови. Судя по помятому виду и щетине на лице и шее, она понимает, что сейчас не самое лучшее время, чтобы цепляться к его прежнему тщеславию. — Ну конечно, — язвительно протягивает Драко. Она отвечает ему яростным взглядом, и он ухмыляется. — Как Рон? Ты узнал? Ухмылка пропадает с его лица, теперь оно ничего не отражает — один из авровов, которому она задала этот вопрос, прореагировал так же. — Я не могу тебе этого сказать. Она фыркает. — Ты мне должен. — Я не должен тебе ничего. — Если бы не ты, я бы сама все узнала! — Грюм выбрал… — Потому что ты сказал, чтобы он меня не пускал! — Твоих возможностей было бы недостаточно, встреться нам Пожиратели, — он возвращается к скучающему, профессиональному тону. — Чушь собачья! В этой ситуации я бы прекрасно справилась! Я становлюсь лучше… — Не настолько. Она согласна, но от него подобного не примет. Она бросает в него тряпку, от которой он уворачивается, но его злит уже сам факт, что она попыталась бросить в него окровавленную тряпку. — Кто ты такой, чтобы судить? Ты никто! — кричит она, он свирепеет и делает к ней три шага. — Ты почти не видел меня в битвах… — Я видел тебя достаточно, и ты отстой! Ты способна убить себя! Уверен, такое событие прекрасно бы отразилось на Поттере, особенно учитывая, что Уизли уже на линии огня. Ты так не думаешь? Ты вообще где летаешь мыслями во время сражения? Это… — Я полностью отдаюсь битве, именно поэтому знаю, что справилась бы! И это мой выбор! Мой! — она отталкивается от стола, рассержено тыча в Малфоя пальцем. — Не смей принимать решение за меня! — И все же, я его принял, так что смирись, Грейнджер. Может, ты самоотверженная гриффиндорка, и если ты все-таки хочешь убить себя, вперед. Но не сейчас, когда… — Ты не имеешь права! Ты… — забыв про ногу, она делает шаг вперед и вскрикивает от боли. Гермиона отдергивает ногу, когда вторая еще находится в воздухе, и, чтобы не упасть, инстинктивно цепляется за рубашку Малфоя. Он хватает ее за локти, поднимая вверх; теперь они находятся головокружительно близко. Он пахнет свежим воздухом и застаревшим потом, смотрит на нее, склонив голову. Она думает, что если встанет на носочки, его челка коснется ее. Его руки теплые и крепкие. Долгое время вокруг полная тишина. Его взгляд не пустой, нет в нем и злости, она не понимает, что он чувствует, и это беспокоит. На его челюсти ходят желваки, обращая на себя ее внимание. Гермиона слишком долго не отводит взгляда от его полных губ, потом переводит вверх к тонкому носу и останавливается на глазах. Малфой тяжело выдыхает; теплое, теплое дыхание касается ее лица. Ее сердце бьется сильными, точными ударами, и она не может понять, дышит ли она слишком тяжело или же ей не хватает кислорода. Его левая рука отпускает ее локоть и поднимается вверх, к плечу. Это напоминает ей о собственных руках, одна из которых сейчас покоится на груди Малфоя, костяшками другой она проводит по его ноге. Она не знает, что творится в этот момент. Но вполне уверена, что это большее, нежели они когда-либо имели. Ей кажется, что он поцелует ее, или просто будет пялиться еще несколько невозможно долгих секунд — от этих мыслей перехватывает дыхание. Малфой разрывает зрительный контакт, опуская глаза. Она не знает, показалось ли ей, или он действительно задержал взгляд на ее губах, потому что уже в следующую секунду он смотрит на пол. Он снова сжимает пальцами ее локоть, плечо, потом слегка толкает и сам делает шаг назад. — Я пришел, чтобы отвести тебя к Поттеру, — хрипло говорит он, прочищает горло и выходит из кухни. Застрявшая в вихре эмоций, пораженная произошедшим за какие-то пять секунд, Гермиона смотрит ему вслед, и лишь спустя какое-то время начинает понимать, что он сказал. День: 1043; Час: 5 Гарри твердый и теплый, посвежевший после ванной; он почти душит ее своими объятиями, но так приятно снова ощущать его близость. Она шепчет его имя в изгиб шеи, снова и снова, словно желает убедить себя, что это действительно он. Они говорят много часов, а потом еще больше, и Гермиона ненавидит заминки в их разговоре, которые случаются из-за незнания того, какой информацией они могут делиться друг с другом. Он выглядит хорошо: сытый и немного усталый, совсем не такой, как в ее кошмарах. Они обмениваются новостями о друзьях и знакомых, рассказывают истории, и Гермиона понимает, что беседа очень похожа на сплетни, но все говорится лишь из самых лучших побуждений. Когда разговор заходит о Малфое, Гарри смотрит в одну точку на ее плече и произносит: «Он был со мной и еще несколькими парнями на одном задании. Те парни присоединились к нам ненадолго, только чтобы помочь. Он… другой». Гермиона с тревогой смотрит на засохшие чернила на пальце, и отвечает: «Я знаю». Они резко меняют тему, предпочитая о многом умолчать, и продолжают дальше так, словно этой темы никогда не поднималось. Они болтают с Гарри до поздней ночи, и где-то на тринадцатой чашке чая он говорит, что скоро должен уезжать. Он говорит, что не может сказать куда, но он скоро вернется. Гермионе не нравится, что ему нужно ехать, когда он только вернулся; когда счастье и удовлетворение от их дружбы начинает чувствоваться снова. Хотя она и не ошеломлена новостями, ее одолевает дикая грусть. Гарри притягивает ее в свои объятия и шепотом обещает: «Скоро все закончится, и мы сможем двигаться дальше. Мы будем так часто видеться, что наскучим друг другу. Гермиона, все почти закончилось. Мы так близки к концу». И она не знает, нужно ли ей это услышать так же сильно, как Гарри — убедить самого себя. День: 1050; Час: 18 Гермиона проходит мимо Драко в коридоре Министерства, он на нее даже не смотрит. Несколько дней ничего не происходит, и чтобы совсем не помешаться, она думает о Гарри, Роне, а после о Малфое. Она даже не уверена, что он ей нравится, но точно знает, что не испытывает к нему ненависти. Произошедшая сцена преследует ее в мыслях, и она до сих пор не может определиться, что чувствует по этому поводу. Все казалось неожиданным и странным, но в интенсивности момента были какие-то удивление и интрига. Она не знает, что происходит между ней и Малфоем, но что-то определенно происходит. Позже этим вечером она размышляет о том, что может случиться. Ее тянет к Малфою, хотя она не может объяснить, как и почему, и в своих мыслях даже не сомневается, что он привлекателен. Его личные качества и точка зрения сильно проигрывают внешности, но… она думает, а что если, и эта мысль опасна. Гермиона девственница, более того, у нее совсем нет опыта в интимной стороне жизни. Она целовала, ее целовали; в прошлом она разделила с Роном несколько коротких интимных моментов, наполненных ласками, перед тем, как в начале шестого курса они расстались, поняв, что отношений не получится. Она трезво понимает, что находится в глупом положении, и не из-за личной морали или желания сохранить себя до брака, а потому что банально у нее не было времени. Она не будет спать с Малфоем, потому что верит в отношения, но, может быть, ей стоит найти время для других вещей, если это когда-нибудь произойдет. Гадать о том, что будет чувствовать Малфой, касаясь или целуя ее, интересно. День: 1052; Час: 5 Невилл, аврор, Дин, Малфой и она сидят вокруг стола на площади Гриммо и изучают график, который Малфой нарисовал розовым маркером. Все это время он не разговаривает, не смотрит на нее. Когда он говорит о том, что она должна делать или куда должна идти, то обращается ко всей комнате — будто ее здесь нет. Это первый признак наличия проблемы. Отсутствие внимания в Министерстве можно было бы объяснить тем, что он находился в раздумьях или куда-то спешил; изначально она так и думала… до этого момента. Гермиона сбита с толку таким пренебрежением к себе, но пытается не подавать вида, потому что может быть неправа. День: 1059; Час: 8 Она видит его только через неделю, он слегка кивает головой, призывая следовать за ним по извилистым аллеям. Как только уверяется, что они вне видимости магглов, вытаскивает папку из-под пальто; Гермиона делает то же самое. Она беспокойно проводит пальцами по краю бумаг, потому что он, кажется, зол на нее без видимой причины. Они виделись давно, поэтому Гермиона почти забыла, как странно он себя ведет. — Если бы… — пытается спросить она, чтобы подтвердить его личность, Драко рычит от раздражения, вырывает папку из ее рук и пихает свою взамен. Она не сразу ее хватает, и бумаги падают на землю, поскольку он выпускает ее. Малфой поворачивается и уходит; удивленная, она с возмущением окликает его. Он не останавливается, не колеблется, не отвечает. День: 1067; Час: 15 Впервые, когда она встречает Драко в доме, одного в комнате, ей удается вытянуть из него четыре слова, прежде чем тот забирает тарелку и удаляется в спальню. Все, что она говорит ему на протяжении следующей недели, исключая встречи на собраниях, направлено ему в спину или встречено пренебрежительным взглядом, который прерывается, когда он поворачивается к ней спиной. Чем чаще это происходит, чем больше раз это случается, тем злее она становится. Он делает вид, что не замечает ее, кроме тех моментов, когда она заставляет себя заметить. Когда же она добивается его внимания, оно длится лишь миг, а это совсем не то, на что она рассчитывает. Наверное, сейчас все даже хуже, чем было вначале, и Гермиона не может понять почему. Она уверена, что близка к тому, чтобы наброситься на него. День: 1068; Час: 12 Чжоу Чэнг пожимает хрупкими плечами, продолжая поглядывать на маффин так, словно это особенно отвратительное создание, которое ее заставляют вскрыть. — Я знаю, что все подходит к концу. Что-то должно произойти. Но я этого не осознаю, потому что ничего не поменялось. Гермиона кивает, делая большой глоток воды. — Я знаю, но я все равно это чувствую. Каждый чувствует. Мы все на нервах, в ожидании. — Это пугает меня, — признается Ханна, включаясь в разговор, который она, как казалось, до этого не слушала. — Потому что мы сражаемся, и мы сделали так много и прошли через многое… но это не важно. Все было лишь приготовлениями. Словно мы пытались убить как можно больше врагов, все ради подготовки к последней битве. Потому что после нее ничего не будет иметь значения. Все, что мы сделали, не будет ничего значить в конце. «Это всегда была битва Гарри, и я всегда это знала», — думает сказать Гермиона. Но мысль кажется очень личной, поэтому она не произносит ни слова. Ханна права. В конечном счете, все сводится только к Гарри и Волдеморту, и не будет важно, сколько у них состоялось сражений, выигранных или проигранных. Иногда, в такие моменты, Гермионе кажется, словно груз всего мира ложится ей на плечи, и она может представить, как чувствует себя Гарри. Быть в курсе происходящего и воспринимать все на свой счет. Чувствовать боль войны, и знать, что ты единственная реальная надежда на то, что кошмар закончится. Словно весь мир замер и ждет, за кем будет последнее слово. Ее сердце разбивается, дышать становится больно. Вина, сочувствие, страх. День: 1070; Час: 19 — Малфой, я вошла в комнату. Разве это не знак для тебя убежать? Вместо этого он зло смотрит на стол, закрывая блокнот, который уже стал частью его самого. Планы сражений и сверхсекретная ерунда. Сейчас он тонкий, на скобах только несколько десятков листков. Остальные, использованные или содержащие опасные сведения, сожжены. Она помнит, что однажды видела его на заднем дворе одного из домов: ветер разносил по двору охваченные желтым светом бумажки, черный дым поднимался вверх, пропитывая запахом одежду и волосы. Если он и планировал уйти, теперь он не подарит ей такую радость. Это именно то, что ей нужно. — По какой-то причине ты меня игнорируешь. Он поднимает бровь, смотря на темную обложку блокнота, но держит рот плотно закрытым. — Больше, чем обычно. Гермиона кладет руки на бедра, безумно девичья поза, которой она научилась в одиннадцать; она так и не смогла избавиться от этой привычки. Она намерена добиться от него ответа, потому что знает, тот существует. Между ними что-то происходило, пока он не решил уйти в неизвестность, и ей нужно знать почему. — Я знаю, что это не какая-то личная проблема, которая возникла из неоткуда… — он выглядит изумленным, из-за чего она замолкает перед тем, как продолжить, — потому что ты ведешь себя как обычно со всеми, кроме меня. — Не льсти себе. — Я просто говорю правду. Он перестает выводить узоры из завитков и смотрит на нее. — Я считал, что очевидное пренебрежение четко донесет мой посыл. Ты не нравишься мне, Грейнджер. Мне не нравится находиться рядом с тобой, говорить с тобой, смотреть на тебя. Ты же начала привыкать к противоположному, поэтому мне пришлось использовать более доходчивые методы, чтобы это объяснить. Или, как минимум, попытаться. — Если бы я тебе настолько не нравилась, ты бы даже не начал со мной разговаривать, — она не ведется на его отговорку, они оба это знают. — Ты ненавидел меня в Хогвартсе, и все равно со мной разговаривал. — Чтобы оскорбить тебя. И если ты не заметила, я то же самое делаю сейчас. Кажется, ты упустила это из виду? — У нас бывают нормальные разговоры, Малфой, и что ты имеешь в виду, говоря, будто я упустила это из виду? И если ты не заметил, я тоже люблю тебя оскорблять. — Тебе слишком комфортно рядом со мной. — Что? — она удивлена его словами. Он встает, засовывает блокнот под мышку и подходит к раковине, чтобы поставить в нее чашку. — Вначале, когда я был рядом, ты почти не смотрела на меня… и ты выглядела так, будто пятьдесят палочек было засунуто тебе в задницу. Сейчас, ты не можешь перестать говорить, или нарушаешь мое личное пространство. Она фыркает, вздергивая подбородок. — Понятия не имела, что ты хотел, чтобы я ненавидела и игнорировала тебя, как это делают остальные. — Ты должна. — Да, Малфой, ты реально это показал, когда разговаривал со мной, или никак не реагировал, когда я нарушала твое личное пространство. — По крайней мере, ты знаешь об этом сейчас. — Отлично. Как пожелаешь, Малфой. Оставайся наедине с собой, когда каждый не хочет ничего больше, кроме как проклясть тебя, потому что ты… — Не считай, словно мне нужна жалость, Грейнджер, — огрызается он, разворачиваясь к ней лицом. Она чувствует себя грубой и немного дерзкой. — А это не так? Бедненький сыночек Пожирателя смерти, которого бросили одного на вражеской территории, никому нет дела, что случится с ним в этом жестоком мире. Маленький мальчик с большими планами и амбициозными мечтами, который все потерял из-за… Он грубо толкает ее в плечо. Ей приходится сделать шаг назад, но он восстанавливает их близость, делая шаг вперед. — Почему ты всегда открываешь рот, когда у тебя нет на это права? Заткнись. Ты ни черта не знаешь о моей жизни, и мне не нужны твои мнения, мысли, и твоя гребаная жалость. Я только хочу, чтобы ты держалась подальше от меня, моего пространства, моей жизни. Теперь до тебя дошло? — Нет! — кричит она в ответ, наклоняя голову назад, чтобы посмотреть ему в глаза. — Я хочу, чтобы ты перестал быть таким трусом. Почему тебя так раздражает, что с тобой кто-то разговаривает? Это ненормально. Слова и речь, Малфой, это, мать твою, разговор. Мне плевать, что ты хочешь остаться наедине со своими депрессией и мрачными раздумьями, потому что я не собираюсь оставлять тебя одного. — Почему? Она открывает рот, делает большой глоток воздуха, готовясь к ответу. — Потому мне так хочется, и я могу делать все, что захочу! Если мне хочется поговорить с тобой, я поговорю. Если захочу войти в комнату, где ты находишься — войду. Если захочу сброситься с крыши, тогда сброшусь! — Делай что хочешь, и плевать на всех, кому это не нравится, не так ли? — Когда дело касается тебя — да! Он медленно кивает, в осанке появляется что-то жестокое и хищное. Делает шаг к ней, и она отступает. Через три шага она натыкается на стену, Малфой протягивает руку и дергает Гермиону вперед так, что она врезается в него всем телом. Проходит одна, две секунды, он смещает ладонь вверх, хватает ее за ухо и наклоняет в сторону. Гермиона откидывает голову, пытаясь отстраниться. Она издает короткий вскрик удивления, и в следующий миг Малфой ее целует, лишая воздуха, не давая сказать ни слова. — Теперь ты довольна? — выдыхает он, прерывая жесткий контакт, затем целует снова, теперь нежнее, но также настойчиво. Она отрывисто дышит через нос, сердце бешено бьется, она не может поверить, что все происходит на самом деле. Когда Драко чуть поворачивает голову, прикусывая ее нижнюю губу, она издает долго сдерживаемый вздох, в кулаки зажимает его рубашку и целует в ответ. Он издает тихий стон, пальцами проводит по ее шее, останавливаясь на затылке. У нее внутри все замирает, возникает нелепое желание закричать, но Гермиона слишком занята для этого. Внутри нее кипят эмоции, она готова взорваться, или потерять сознание, или кучей свалиться на пол. Она прижимается к нему, растягивается вдоль тела; и пусть это было плохой идеей, ей все равно. Он отпускает ее плечо, проводит рукой по спине и обхватывает за талию. Костяшками пальцев он поглаживает ее бедро, напирает, сильные руки притягивают все ближе, когда она приоткрывает губы, впуская его язык. Она отвечает на его поцелуй. На вкус он как апельсиновый сок; его верхнее нёбо прохладное, а язык горячий. Поцелуй кажется немного небрежным, приправленным обоюдным отчаянием, ведь каждый из них понимает, что он продлится не дольше, чем реальность вновь завладеет ими. Они с горячностью отгоняют ее прочь: касаниями, слабыми вздохами, но время все вернуло на свои места. Этот поцелуй жаркий, страстный, отупляющий; он — лучшее, что Гермиона испытывала в течение очень долгого времени. Она запуталась пальцами в волосах Малфоя, он слегка отстранился и выдохнул: — Это то, чего ты хочешь, Грейнджер, а? Должен ли я продолжать? — Если хочешь, — шепчет она, хотя позже не будет помнить своего ответа. Она наклоняет голову, поднимается на носочки, встречая его на полпути для еще одного поцелуя. Позже, задыхающийся, с покрасневшими и припухшими губами, он быстро отстранится. Наступит момент осознания и неловкости, и Драко решит уйти прежде, чем она найдет новые слова. «Ты поэтому злился?» — спросит она. Он только усмехнется, но до ухода выдаст ей то, что ответом назвать никак нельзя: «Я не злился». День: 1071; Час: 18 Гермиона думает занять кресло, но потом говорит себе, что должна быть смелее, поэтому усаживается рядом с ним. Они не пересекались со вчерашнего дня, и она не знает, чем он был занят. Когда она не занята доставкой писем, то отсиживается в доме, поэтому решила, что он выполнял какие-то поручения. Когда она присаживается на другом конце дивана, Малфой ничего не говорит и никак не выдает то, что заметил ее. Она пытается вести себя нормально, смотреть телевизор, как делала это раньше, но внезапно понимает, жутко нервничает. Он обращает на нее внимание только через час, и она подпрыгивает, когда замечает его пристальный взгляд. Драко поднимает бровь, вопросительно или задумчиво, и протягивает пульт. — Ты никогда не отдаешь пульт. — Только если иду спать, — тот же едкий тон, то же насмехающееся выражение лица. Драко поднимается на ноги и выходит из комнаты, Гермиона смотрит на затемненный коридор, в котором он исчезает. Она не знает, как реагировать. Она никогда не была в такой ситуации. Конечно, она проходила через начальные стадии отношений с Роном, и, возможно, с маггловским парнем, который живет ниже по ее улице. Но она не знает, начинаются ли у нее отношения с Малфоем, и, что более важно, — это ведь Малфой. Да бога ради, она до сих пор называет его по фамилии! Она никогда не встречала такого как он, не говоря уже о том, чтобы находиться с подобным человеком в каких-либо отношениях. Рон взял бы ее за руку или придвинулся ближе, завел бы непринужденный разговор, начал флиртовать. Малфой же просто… сидел и смотрел телевизор. Конечно, после его поцелуя она миллионы раз прокручивала у себя в голове вопрос: что она творит? Она думает об этом, даже несмотря на то, что приказывает себе остановиться. Она хочет продолжения того, что происходит в ее жизни впервые, но ни в коем случае не желает думать о последствиях или о том, почему все происходящее — плохая идея. Возможно, причина, по которой в свои двадцать она все еще девственница, заключается в том, что она редко шла на риск. Она не знает, можно ли назвать Драко Малфоя рисковым случаем… но что ей терять? Такое могло бы произойти в прошлом, но жизнь не стоит на месте. Она забудет о Малфое в любую секунду, стоит только захотеть. Никто даже не узнает. Ведь это… Да кто вообще знает, как это назвать. Уж точно не она. Гермиона не испытывает к Малфою никакой привязанности, так что он не сможет ее ранить. Это способ провести время, узнать что-то новое, понять чувство, которое появилось и захватило ее при поцелуе. Может быть, она поступает неразумно, опасно, и ее друзья никогда бы не одобрили ее действий, но она поступает так всегда, кроме тех случаев, когда это касается парней. «Это эксперимент», — говорит она себе, — «исследование, или что-то вроде этого». Потому что из-за него она чувствует себя так, как не чувствовала никогда, и в ней больше желания исследовать это чувство, чем отказаться от него. «Только один раз», — думает она. Лишь бы скорее свернуть с натянутого каната, по которому она ходит в последнее время. Если все случится, ну и пусть. Она не будет подталкивать события, но если у нее появится ощущение, что нужно от этого отказаться, она так и сделает.