The Fallout

День: 1203; Час: 5 Гермиона присаживается рядом с Малфоем, он не двигается. Она ерзает, потому что на досках сидеть неудобно, и слегка касается его руки. Он вглядывается то ли в нижнюю ступеньку крыльца, то ли в комки грязи под ногами, правда, Гермионе кажется, вряд ли он действительно видит хоть что-нибудь. Неизвестно, сколько стремительных минут проносится или же долгих часов проползает прежде, чем она слышит шуршание его одежды, коснувшейся ступенек; он поворачивается в ее сторону, их глаза встречаются. Она обрамляет ладонями лицо Драко и понимает, что его щеки столь же холодны, как и ее ладони; целует в губы и чувствует, насколько они обветрены. Он выдыхает, выпуская облако пара, но не отвечает на поцелуй. Она немного отстраняется, встречаясь взглядом с серыми глазами, цвет которых так созвучен с пасмурностью сегодняшнего дня, и чувствует ободрение благодаря легкому румянцу на его щеках. — С днем… — начинает Малфой. Она знает, что он собирается сказать, но сейчас не время для добрых пожеланий на день рождения. — Ты сделал все, что мог. Не стоило этого говорить, хотя, будь такая возможность, она не изменила бы своих слов. Он освобождается из ее рук и встает. Она оборачивается, глядя на его ботинки, пока те не исчезают из поля зрения, затем поднимается и встает к нему лицом. — Драко, ты чертовски хороший стратег. Ничего нельзя было поделать! Драко оборачивается; сильный ветер хлещет по их замерзшим лицам, растрепывает волосы. — Все было в моих руках! Но я был недостаточно хорош. Я провалился. Облажался. Не надо мне говорить, что все, блядь, в порядке! Скажи это семье Смитта или Чанг, которая сейчас лежит в ебучем госпитале без своих гребаных пальцев! — Но ты не виноват! Ты не можешь предвидеть будущее! Ты справился лучшим образом с тем, что было в твоем распоряжении! Тебе не хватало сведений. Понятно, что положение было сложное, но тебе все-таки удалось вытащить четверых оттуда живыми! Был бы это кто-то другой, и все вы отправились бы по могилам на Кизер авеню! Никто не винит тебя. И ты сам не смей. Он вперяет в нее взгляд и качает головой, продолжает смотреть и снова качает головой; разворачивается и уносится в дом. Гермиона делает пару шагов в прихожую, слышит хлопок двери, и понимает, что сегодня к нему лучше не соваться. День: 1204; Час: 10 Утром Гермиона ожидает его за завтраком, и он наконец покидает спальню после того, как накануне там скрылся. Она думает, что это запах заставил его отправиться на кухню, а не обратно в комнату. Собственно говоря, он никогда не был любителем прятаться. — У нас только яйца, — она пожимает плечами. Малфой размышляет секунду и решает съесть оставшуюся в сковороде яичницу. Хоть Гермиона и думала, что он уйдет, Драко садится напротив и ест в тишине. Гермиона тоже молчит. Спустя долгое время после того, как Малфой покидает кухню, а Гермиона заканчивает мыть посуду, она застает его на заднем крыльце, вглядывающимся в лес. Он говорит об изменении и контроле над своей жизнью, и как ему никогда не удавалось справиться ни с тем, ни с другим. О том, что воспринимает жизнь, как поток воды: для одних он ровный и плавный, для него же — полон подводных камней. Долгое время она молча слушает. — Это как с растениями. Растениям нужен свет, к которому они могли бы тянуться. И я крутился, крутился, но все никак не мог найти его. Мне не к чему стремиться. Переживу войну… а где я окажусь после? Она становится рядом с ним и понимает, что ему плевать, ответит она на этот вопрос или нет. Проводит большим пальцем по его мизинцу и обхватывает ладонью заледенелую руку. — С остальными. Он молчит, не реагирует на ее прикосновение, но и не отстраняется. Кровь греет его изнутри, тепло просачивается через кожу, обволакивает Гермиону, через прикосновение разливается по их замерзшим рукам. — Я сломлен, — шепчет он, — и тяну за собой на дно. Еще какое-то время они стоят в молчании, которое могло бы показаться неловким, но таковым не является. Они смотрят, как угасает остаток дня, отступает и перетекает в ночь. Когда температура падает еще ниже и холод ветра начинает пробирать до костей, Драко разворачивается и уводит ее за собой в дом. День: 1206; Час: 19 Она дарит свою девственность Драко Малфою холодным днем в конце сентября. Свет, такой же бледный, как Драко, льется из окна над кроватью. Неяркое солнце выхватывает белизну его волос и придает им сияние. Ее кожа немного темнее. Скользя руками вверх по его груди, Гермиона разглядывает разницу в оттенках, ощущает натяжение мышц и напряжение его тела под ладонями. Она никогда не думала, что лишится девственности днем, хотя вряд ли это имеет значение, ведь она никогда не думала, что лишится ее с этим человеком. Несмотря на категоричное неприятие секса без отношений, она хотела подарить ему девственность, и хотела, чтобы он ее принял. Она перестает обдумывать и анализировать ситуацию, старается делать именно то, чему пытался научить ее Драко — действовать по собственному желанию. Мысли заняты лишь тем, как его рука скомкивает на ней рубашку, как он целует ее, словно нуждается в этом, ведь порой Гермиона думает, что и сама в этом нуждается. Он прижимается к ней, перенося вес на локти, бережно поддерживает ее голову и наслаждается поцелуем; они касаются друг друга во всех нужных местах. Гермиона пытается запечатлеть в памяти каждое ощущение, чтобы можно было вспомнить, как здорово, когда на твоем обнаженном теле находится обнаженный мужчина. Можно было бы долгое время просто лежать вот так, и это было бы прекрасно. Ей нравится его твердость в сравнении с ее мягкостью: его грудь и ее, его живот и слегка округлый ее, его возбужденная плоть, упирающаяся в жар между ее бедер. В кои-то веки она чувствует себя настоящей женщиной — меньшим, более хрупким из полов — и не противится этому. Есть что-то привлекательное в чувстве безопасности, ощущении близости мужской силы, и в этот раз она позволяет себе быть слабой. Заключенная в кокон из его рук и тела, она ощущает себя защищенной; она может привыкнуть к этому. Она отрывается от его губ, откидывая голову на подушку и обхватывая его плечи. Его мышцы с готовностью напрягаются, он склоняется к шее Гермионы, и ей становится любопытно, почему же он медлит. Не прошло и пяти минут, как он уложил ее в кровать, а она уже сильно возбудилась — с тех пор прошла по меньшей мере четверть часа. Не то чтобы ей не нравилось происходящее, но хотелось бы освободить тело от напряжения и унять мучительное желание, от которого трясутся руки. Она тяжело дышит, уставившись в потолок, и замечает, что Драко довольно давно бездействует; поднимает голову и проверяет, чем он занят. Разумеется, смотрит на нее. И она выбрала момент, чтобы углубиться в размышления! Не похоже, чтобы его это особенно напрягало, как бывало раньше. Драко продолжает странно смотреть на нее, одной рукой играя с ее кудрями. Другая рука оставила волосы в покое; он переводит взгляд вниз, на один из локонов, который изгибается поверх округлости ее груди, отчего Гермиона густо краснеет. Неизвестно, свыкнется ли она когда-нибудь с тем, как кто-то разглядывает ее обнаженное тело и знает обо всех его недостатках так же хорошо, как она сама. Драко смотрит на нее сверху вниз, ногтем царапая ее сосок, затвердевший не одну минуту назад. Ей требуется некоторое время, чтобы понять — он ждет чего-то, и еще больше времени, чтобы догадаться, чего же именно. Она кладет руки ему на плечи, тянет на себя, приподнимается и целует. Он жарко отвечает, и, когда сжимает ее сосок, а она приподнимает бедра — кажется, это и есть ответ на ее вопрос. Он резко входит и начинает быстро двигаться, затем останавливается. Закрыв глаза, она откидывается на подушку. Она думает, что он продолжит, но порой Драко воплощает в себе то, что до сих пор казалось ей немыслимым. Она не уверена, что лучше: непрерывная боль от его движений, когда и так страдаешь, или неловкость из-за боли и Малфой, наблюдающий за ней в этот момент. — Дыши, — шепчет ей на ухо, правда, она не может припомнить, когда Драко приблизился. Кончиками пальцев он скользит по ее нижней губе, оттягивает ее. Она дышит: вдох и выдох, и снова вдох — она растворяется в ощущении наполненности им. Теперь ей лучше. Довольно странно осознавать, что один человек находится внутри тела другого, но скорее это похоже на чувство завершенности, нежели на вторжение, так что она не паникует. — Я принимаю противозачаточные, — говорит она явно не в самый удачный момент, но теперь уже ничего не поделаешь. Она принимает их уже несколько лет, так как думала, что между ними с Роном могло что-нибудь произойти, и бог знает, как близки они к этому были. Она продолжала принимать таблетки и после разрыва отношений, потому что они приносили облегчение во время ежемесячных болей. И сейчас она этому рада. Она открывает глаза, его лицо находится напротив ее. — Это… — Я знаю, что это такое. — О. — Он медленно двигает бедрами по кругу, изучая ее эмоции. — О. Довольный такой реакцией, он почти полностью выходит из нее, прежде чем медленно погружается обратно. От концентрации его лицо принимает строгое выражение; ее дыхание учащается. Это — одно из самых замечательных ощущений, которые ей приходилось испытывать, поэтому Гермиона немедленно отказывается от идеи, что кровать можно использовать исключительно для сна. Ведь в ней можно заниматься сексом, что намного лучше! Открытие приводит Гермиону в невероятный восторг. — Можешь двигаться немного быстрее, — выдыхает она, крепко сжимая его плечи. У него вырывается смешок; затуманенные желанием глаза, которые она только что запечатлела в своей памяти, теперь, когда он смотрит на нее, светятся весельем. — Я знал, что ты и здесь будешь командовать. Гермиона отправляет свое субъективное отношение куда подальше, ведь ей нечего на это возразить, да она и не хочет. Вместо этого она подтягивает ноги, упираясь пятками в матрас, и, когда он проникает глубже, они оба стонут. Звучание, смешение голосов, отправляет разряд внутрь нее, и ей приходится снова поцеловать его, просто чтобы выразить свои эмоции. Он ускоряется, как она и просила, все сильнее впиваясь пальцами в ее бедро, и по мере того, как нарастает темп, ее груди начинают ритмично подскакивать напротив его груди; к созвучию их стонов и вздохов добавляется звук влажных ударов тел. — О, — шепчет она в его губы. — Это как… это как… О. Он приподнимается; лицо раскраснелось и блестит от пота, широко раскрытые глаза внимательно следят за ее реакцией. Беспокойство о том, что от его пристального внимания она чувствует себя крайне неловко, забывается, и Гермиона начинает рассматривать его в ответ. Она наслаждается движением его мышц, наблюдает за силой, скрытой под кожей, в то время как он продолжает вбиваться в нее. Руками она прослеживает движения его плеч, глазами следует вдоль шеи к груди и вниз, где их тела вновь и вновь сталкиваются друг с другом. Она понимает, что должна выглядеть полностью завороженной этим зрелищем и, откровенно говоря, так и есть. Неожиданно Гермиона Грейнджер обнаруживает, что ей нравится секс. Секс с Драко Малфоем. И это заставляет тревожные мысли отойти на задний план и почувствовать себя более правильно и раскрепощенно. Ей кажется, что она слишком шумит: бормочет и выдыхает бессвязные слова, о существовании которых в своем словарном запасе даже не подозревала, но не может остановиться. Она исследует ладонями каждый сантиметр его тела, до которого может дотянуться, сильно сжимает его предплечья, когда он убирает руку с ее бедра и играет большим пальцем с клитором. Она двигает бедрами вверх, вначале неуклюже, но затем подхватывает его ритм, и они движутся в унисон. — Я… черт! — шепчет Малфой, склоняет голову и прикусывает ее шею, когда движения его бедер становятся хаотичными. Он кончает, и комната заполняется долгим, глубоким стоном, который звучит, словно Малфой пытается подавить его. Оргазм Драко не огорчает Гермиону, скорее очаровывает — настолько, что она не думает о том, что сама еще не достигла разрядки. Он обрушивается на нее и замирает на несколько ударов лихорадочно бьющегося сердца; слышно лишь рваное дыхание. Затем большим пальцем обводит клитор и легонько сжимает его. Услышав стон, он поднимает голову и быстро целует Гермиону, прежде чем переместиться ниже вдоль ее тела. Несмотря на степень возбуждения, ей никак не удается справиться с чувством стыда от того, где Малфой проводит языком. Она покрыта потом, сперма, должно быть, всюду на ее теле, и, боже, его это не останавливает. Ее таз непроизвольно приподнимается; Драко ухмыляется, выгибая бровь, встречается с ней взглядом, и, надавив ладонью на живот, опускает Гермиону на кровать. — И… извини, — она судорожно вздыхает и стонет, когда он скрывается меж ее бедер. Она сжимает в руках измятую простынь, вздыхая, когда его язык нежно раскрывает половые губы и движется между ними. Драко покусывает, и облизывает, и посасывает до тех пор, пока звуки, издаваемые Гермионой, не сливаются в один непрекращающийся поток. И, боже правый, она что, действительно только что умоляла его? Она возмущена своим поведением, но только на тот промежуток времени, который требуется Драко, чтобы прикоснуться языком к клитору. Ее мысли разлетаются, погребенные под силой желания, которая заставляет тело гудеть, а рот выдавать бессвязный вздор. Малфой удваивает усилия, обхватывая ладонями бедра и располагая их под нужным углом. Его рот сосредоточен только лишь на одной чувствительной точке. Она чувствует, как оргазм нарастает, словно барабанный бой, складывающийся из ударов ее сердца. Ее выбрасывает за контролируемые пределы реальности, когда она наконец достигает пика. Тело бессознательно выгибается, затылок вжимается в подушку. Она едва различает крик и не осознает, что он принадлежит ей. Не поддающееся описанию наслаждение переполняет, лишая всего привычного. Мир вокруг исчезает: может, она парит, может, грезит, или ни то ни другое — вряд ли она когда-нибудь узнает. Она падает в постель, жадно втягивая воздух. Медленно возвращается сознание и переносит ее из темноты в реальность. Тело покалывает, голова кружится, словно от недостатка сна. Открыв глаза, она смотрит в потолок, пока не начинает различать цвета, потом неторопливо опускает взгляд на постель. Руки Малфоя упираются в кровать по обе стороны от ее бедер, взгляд прикован к ее глазам, однако Гермиона все еще слишком погружена в посткоитальную негу, чтобы это выбило ее из колеи. Пальцы рук и ног медленно расслабляются, и она глубоко и удовлетворенно вдыхает. Все-таки, у Лаванды могло быть верное представление обо всем этом. Но не о Драко. Нет, не о нем. Даже не близко. Произошедшее впечатлило ее намного сильнее, чем она ожидала, и это пугает, правда, лишь немного. Просто невероятно! И этого нельзя отрицать даже при том, что она испытала боль. Она стонет про себя от мысли о том, что нужно встать, устало поднимает руку, чтобы прикрыть грудь. Если она не пошевелится сейчас, то вряд ли сможет позже. Она заливается краской, когда первая попытка сесть без помощи рук проваливается. Тогда Малфой привстает на коленях и помогает подняться. В знак благодарности она кивает, краснея еще больше из-за близости к его лицу и своей распластанной позы, и перекидывает через него ногу, чтобы свести бедра. Она морщится и прикусывает губу, поскольку движение посылает в живот болезненный разряд. Гермиона чувствует себя более неуютно, чем в любой другой раз в его присутствии, и думает, что, возможно, в этом и кроется причина, почему спать следует только с теми мужчинами, с которыми находишься в близких отношениях. Нечего и говорить — ужасно выбираться из постели после секса с мужчиной, к которому тебе неловко прикасаться лишь потому, что он больше не толкается в тебя. Она хватает трусики с прикроватной тумбочки, быстро натягивает их и, морщась от дискомфорта, выбирается из постели. Собирает оставшуюся одежду, комкая ее перед грудью наподобие щита, и, когда заканчивает одеваться, оглядывается на Драко. Все еще раздетый, он сидит на краю кровати со спущенными на пол ногами и смотрит на нее, приподняв брови. — Что, на этот раз не будет «спасибо»? Гермиона краснеет еще сильнее и переминается с ноги на ногу, пытаясь решить, что же делать. Его слова звучат не грубее, чем простое поддразнивание, и она не имеет ни малейшего понятия, как действовать в такой ситуации. Поэтому она делает то единственное, к чему привыкла в его обществе помимо споров — опирается о его колени и целует. Поцелуй сдержанный, но долгий; она отстраняется, когда он проводит костяшками руки по ее обнаженному телу. Она выпрямляется и нерешительно разворачивается в сторону двери. День: 1207; Час 3 Гермиона выходит из ванной; самочувствие немногим лучше, чем было накануне. После вчерашнего у нее повышенная чувствительность, и когда она просыпается утром, боль только усиливается. Горячая вода помогает, но понадобится еще день или два, чтобы почувствовать себя лучше. Когда-то она считала, что потеря девственности сделает отношения с партнером более глубокими и значимыми. Теперь это воспринимается по-другому просто из-за того, кто оказался ее партнером. Она и правда ощущает себя повзрослевшей, хотя не уверена, отчего; да, наконец она достигла этапа, который большинство шестнадцатилеток проскакивает летними ночами в легком подпитии. Тем не менее, произошедшее было прекрасно, и ей ничего не хочется менять. В каком-то смысле она испытывает душевный подъем, хотя вовсе не ожидала подобного, особенно если принять во внимание обстоятельства. Она думала, что будет жалеть, но этого так и не происходит. Малфой шумит в кухне, и пусть большей части ее существа хочется спрятаться в комнате, чтобы не запинаться и не спотыкаться на каждом шагу в его присутствии, было ясно — рано или поздно им придется встретиться. Еще прошлым вечером она мысленно соглашалась в спорных вопросах на тему секса со своими сексуально-активными друзьями, однако это утро ей вряд ли удастся пережить с такой же легкостью. Она ненадолго замирает в дверном проеме, чтобы избавиться от беспокойства, и наблюдает, как он моет посуду. Странно видеть кого-то обнаженным, а после — одетым. Или же это касается только ее? Она ничего не может поделать и представляет, как бы он выглядел, стоя здесь без одежды. Эта мысль оживляет в памяти картины вчерашнего вечера и едва ли уменьшает ее нервозность. Напротив, она обнаруживает, что стоит здесь с чувством некоторого предвкушения, и это удивляет. Интересно, когда она стала такой легко возбудимой? Видимо, нельзя было любоваться объектом своего желания, чувствовать себя так хорошо и не вожделеть его… Наверное, это нормально. Она прочищает горло, и столовые приборы, которые моет Малфой, бряцают о мойку. — Знаешь, всем любопытно знать, где ты. Грюм сказал, что если мы увидим тебя, надо будет передать, чтобы ты сразу же доложил в штаб. Он прерывает мытье, вода из-под крана хлещет по металлической раковине. Хотя Гермиона и не слышит, но по движению мышц под одеждой может догадаться, что он тяжело вздыхает. — И ты даже не подумала сообщить об этом четыре дня назад? — Не уверена, что четыре дня назад тебя это волновало. Еще мгновение он стоит неподвижно, то ли из-за ее правоты, то ли от раздражения, а затем возвращается к мытью посуды. — В холодильнике осталось три яйца. Это все, что есть в доме. — Хорошо. — Тебе следует обдумать, как вернуться на Гриммо вместе со мной. — Я не могу. — Он не отвечает, поэтому Гермиона поясняет: — Грюм догадается, что я временила с передачей его сообщения, когда поймет, где я была. Ведь наше совместное появление даст ему знать, что ты был со мной. Кроме того, через пару дней возвращается Дин, и я должна буду сделать кое-что... вместе с ним. — Приходи через час-другой после меня, а потом возвращайся обратно, когда Дин здесь появится. — Нам запрещено так много перемещаться, или перемещаться без разрешения, если только не возникают определенные обстоятельства. — Такие, как смертельный голод? — Я бы не стала рисковать и злить Грюма. Я уже была отстранена. — Он не станет отстранять тебя за добычу пропитания, Грейн… — За то, что не передала сообщение — не раздумывая. — Он не узнает. — Узнает. — Что ж, дело твое, Грейнджер. Мне похер, — огрызается Малфой, швыряя последнюю вилку на сложенное рядом с мойкой полотенце. Он уходит спустя двадцать минут с яростным выражением лица, и Гермиона не знает — из-за того ли, что она отклонила его предложение, или из-за того, что его ожидает по возвращении в штаб. Позже вечером, когда с крыльца раздается глухой стук и звяканье, она включает свет на улице и обнаруживает на верхней ступеньке мусорный мешок. Она рассматривает его, неуверенная, стоит ли вообще выходить наружу и приближаться к нему, но на свою беду она всегда была слишком любопытна. Проверив местность с помощью палочки и не производя шума, Гермиона выскакивает на холод и подхватывает мешок. Внутри что-то звякает и ударяется между собой. Что ж, по крайней мере, это не чья-то голова, как подсказало ей бурное воображение. Благополучно вернувшись в дом, она осторожно развязывает веревки и гипнотизирует взглядом еду внутри. Она продолжает смотреть еще какое-то время, понимая, откуда он взялся, но не имея понятия, по какой причине. Глупо улыбается, глядя на содержимое, — забота о том, как быть с пропитанием, сползает с плеч — и тащит мешок на кухню. Драко Малфой действительно стал кем-то другим. Гермиона думает, что порой он совершает поступки, просто чтобы она продолжала гадать, кто же он такой на самом деле. И этот поступок безусловно подпитывает ее размышления. День: 1212; Час: 17 Улицы темны и туманны, однако Гермиона способна передвигаться, ориентируясь на постоянный свист и странный смех тех, кого они миновали по дороге сюда. Дин, похоже, с легкостью разбирает дорогу к месту назначения, поскольку, как он сам сказал, проделывал этот путь десятки раз. Дом старый и, как предполагает Гермиона, заброшен последние лет десять. Каждый шаг по скрипучему полу заставляет думать, что ты вот-вот провалишься. Она сторонится дыр между деревянными половицами, куда проскальзывали ноги других людей, и, освещая свой путь Люмосом, пытается найти самые прочные участки. Дин ведет ее вниз по ступенькам; подвал источает запахи плесени, старины и зловония. Она замирает одновременно с ним из-за раздающегося слева завывания, и направляет луч света, прежде чем мурашки завершают променад по их телам. — Дерьмо, — шепчет Дин, и первым продолжает движение, спотыкаясь о мусор и ржавые трубы на пути к Ханне. — Я думала, ты сказал «посылка», — шипит Гермиона, перепрыгивая нагромождение из коробок, но это не имеет никакого значения, поскольку Ханна — и есть их «посылка». Гермионе известно, что порой какой-нибудь Пожиратель низкого ранга передает им информацию, но она не подозревает, что соглашение также распространяется на людей. Ей нужно меньше минуты, чтобы добраться до Ханны, которой кляпом заткнули рот и привязали к трубам, висящим между деревянными потолочными досками, когда что-то врезается ей в руку. Звук резкий и громкий, и времени ровно столько, чтобы отметить вспышку боли и упасть навзничь. Со всех сторон хлещет ветер, смрад в подвале становится невыносимым, ее широко открытые глаза со страхом вглядываются в темноту. Гермионе удается разглядеть лишь съежившуюся фигуру Ханны, ослепленную светом от палочки Дина, прежде чем боль усиливается, как будто сломался позвоночник. Она ощущает взрыв в голове, когда ушибается ей обо что-то, мир накреняется, и прежде, чем тело касается земли, ее поглощает темнота. День: 1213; Час: 23 Вокруг темно. Она не в курсе, как давно здесь находится. Когда Гермиона открывает глаза, мир погружен в полумрак, и требуется некоторое время, чтобы различить окружающие предметы: кровать, потолок, дрожащие тени от свечей, а над ней — незнакомое лицо. — Здравствуйте, мисс Грейнджер. Вы в доме на Гриммо. Вы потеряли сознание. Можете рассказать последнее, о чем помните? Голова раскалывается от пульсации, как если бы кто-то засунул туда барабанную установку, а палочки вручил ребенку. Гермиона оцепенело дотрагивается до висков и потирает их, прикрывая глаза, словно это уберет воображаемые ладони, сжимающие голову. Вдоль позвоночника разливается жар, и все, что хочется сделать — снова отключиться. — Я, м-м… — она прочищает горло, сосредотачиваясь. — Дин. Ханна. В меня что-то попало. — Да-да. Похоже, мисс Эббот не могла видеть, кто вошел, и, опасаясь худшего, атаковала. Вас отбросило в сторону лестницы, и вы немного поранились. Однако ничего серьезного, через пару дней все пройдет. Вот, это поможет справиться с болью. Гермиона с благодарностью проглатывает предложенное зелье, невзирая на тошнотворный вкус. — С Ханной все в порядке? — В полном. Есть пара царапин, но она в норме. И вам тоже повезло, мисс Грейнджер. Ни одного перелома, только синяки и порезы. Вы могли серьезно пострадать. Что ж, чувствовала она себя точно как серьезно пострадавшая. — Нужно приложить куда больше усилий, чтобы сломать Гермиону. Она узнает голос Невилла и поворачивает голову, чтобы взглянуть на него. — Привет! — Я дам вам десять минут, а затем мисс Грейнджер должна поспать, чтобы зелье сработало. — Спасибо. Невилл дожидается, когда целитель уходит в другой конец комнаты, и улыбается Гермионе. — Дин передает свои извинения и наилучшие пожелания. Он должен был отправиться в Министерство, чтобы представить отчет, а потом еще куда-то. — О, хорошо. — Как ты себя чувствуешь? — Отвратительно, — отвечает она нарочито-беззаботным тоном. — Теперь получаешь удары от своих же, — Невилл снова улыбается. Гермиона смеется, хоть от этого усиливается боль. — Думаю, в этой войне я получила больше ударов от своих, чем от противника. Он начинает смеяться вместе с ней, кивая. — У меня то же самое. — Мы не были созданы для войны. — Никто не создан, — шепчет он, пробегая пальцами по краю одеяла. — Я читал Библию. — Правда? — Да. Мне интересно, приходит ли вера из нужды или из страха, и потом, когда я размышляю, не противоречат ли идее существования Бога подобные мысли, то понимаю, что источником веры является страх. — Все мы грешники, в этом причина. Неважно, какими убеждениями мы руководствуемся на протяжении жизни, бывают ситуации, когда в нравственном отношении мы не правы. Когда мы лжем, или убиваем, или предаем — мы не идеальны. И нам необходимо знать, что кто-то прощает нас, когда сами себя мы простить не можем. — Значит, дело в одобрении? Она пожимает плечами. — Знаешь, некоторые люди говорят, что Бог не может существовать, потому что в мире творится столько зла. Так вот, я думаю, что он существует, потому что необъяснимых вещей происходит не меньше. Порой я просто смотрю, как встает солнце, или как у моей кузины рождается ребенок, или как люди выживают в экстремальных ситуациях вопреки всем трудностям, и представляю себе, что кто-то там должен быть, понимаешь? — Так почему происходят плохие вещи? — Потому что мы плохие люди, которые совершают плохие поступки. Потому что Бог не хочет, чтобы мы были идеальными. Он сотворил людей, а не роботов. Это человек делает роботов. Совершенство в металле. — Так ты веришь в то, что нам следует вести себя согласно Законам Божьим? Ты веришь в то, что мы отправимся в ад за дела, что совершили? — Я верю в то, что, проживая жизнь, нужно следовать зову сердца. Не думаю, что Бог призван ограничивать наши жизни, он призван отыскать в нас человечность, когда мы не желаем обнаружить ее сами. Заставить нас признать то, в чем мы заблуждаемся, принять это и попытаться простить самих себя так, как, мы надеемся, простит нас Господь, и помимо прочего, извлечь из этого урок. Я не верю в Бога из-за необходимости или страха. Я верю в Бога, потому что он рядом. — А в ад? Гермиона закрывает глаза и качает головой. — Я не знаю. День: 1214; Час: 13 Как понять, когда ты можешь быть прощен за свои поступки, а когда заходишь слишком далеко? Где граница между защитой и преднамеренным убийством, необходимостью и прихотью? Гермиона наполовину дремлет, наполовину потеряна от лекарств, прокручивает в голове разговор с Невиллом, когда Драко появляется в лазарете. И в тот момент, когда он проходит мимо и поддергивает одеяло, чтобы укрыть ее озябшие ступни, попутно отпуская комментарий об их непривлекательности, она решает, что прощает Драко Малфоя. Она не была лицемерной, или, по крайней мере, не хотела быть такой. Она не может быть убийцей и хвататься за предрассудки на его счет, которые в действительности уже исчезли, затаить обиду за то, что однажды он едва не убил человека, прежде чем отказался от прежних убеждений и попытался исправить собственные ошибки. Драко Малфой не верит в Бога, поэтому Гермиона считает, что, возможно, именно она и есть та, чье прощение позволит ему простить себя.