The Fallout

День: 1256; Час: 1 Она ощущает собственное дыхание, кроссовок Лаванды упирается ей в ногу, когда та пытается устроиться в маленькой комнатке. Они больше чувствуют, чем слышат: Пожиратели проходят мимо двери, и Гермиона пытается дышать как можно беззвучнее, но слишком хорошо слышит движение воздуха, так что попытка не проваливается. Кажется, ее сердце сжалось и застыло, адреналин пульсирует где-то в плечах. Она не может поверить, как близки они к тому, чтобы быть найденными группой Пожирателей, и не сомневается, что если их обнаружат, живыми им не уйти. — Гермиона? —шепчет Лаванда, хотя получается все равно слишком громко, и страх Гермионы усиливает звуки и движения, через какое-то время она убеждает себя, что шевельни пальцем — и дверь тут же взорвут. — М-м? — спрашивает Гермиона, просто делая выдох с чуть большим усилием, переводя взгляд в темноте в ту сторону, где, как знает она, находится дверь. — Ты… Ты когда-нибудь думала о том… чтобы не вернуться? Просто... остаться здесь и не возвращаться. У меня есть родственники в других странах, мне есть куда пойти. Мы можем просто… спрятаться. Ты когда-нибудь думала об этом? — Нет. Лаванда молчит, что хорошо, но Гермиона права, полагая, что это не конец. — Я так устала бояться. Все. Время. Чтобы ответить, Гермиона ждет, пока не убедится, что никто не проходит мимо двери, и встает. — Мы не были бы людьми, если бы не боялись. Люди постоянно умирают — и не только из-за войны, это жизнь. — Это другое. — Я знаю, — Гермиона в темноте нащупывает ручку и смотрит в сторону Лаванды. — Идешь? — Ты бы меня возненавидела, если бы я не пошла? — Нет. В комнатке тишина, затем раздаются шуршание и звук удара, Лаванда проходит мимо, слегка задевая Гермиону рукой. — Пойдем. День: 1257; Час: 8 Шум за спиной издают ее друзья, а не враги; Гермиона должна себе об этом напоминать, потому что звуки пугают ее. Она не может вспомнить момента, когда ей было так страшно… не именно сейчас, но в этот период войны. Эта эпоха, это десятилетие, этот век покрыли ее тело кровью, пылью и ржавчиной, из-за чего она двигается медленней, чем должна, и чувствует себя тяжелее каменной стены, возвышающейся над ней. Страх хуже монстров в темных углах комнаты (всего лишь случайные выбросы ее магии), прятавшихся там во времена ее детства, потому что сейчас монстр — она. Монстр слева смотрит на монстра, что справа, гадая, видит ли тот ее. Она думала, что знакома с храбростью, что в какой-то степени она в ней присутствует, но не такая… не как сейчас. Раньше она не особо понимала, что значит быть храброй, задерживать дыхание в пыли и ждать, а не бросаться в бой. Бояться храбрости и еще больше бояться себя из-за этого. Основной страх — это страх самой себя, своей палочки, своей склонности бежать навстречу опасности, словно она ей отмечена. Что такое вообще храбрость? Слово на памятнике, награде, могильном камне? Возможно, у этой ее черты другое название, возможно, у нее и вовсе нет имени. Может быть, у войны нет имени. Простые маленькие слова и знаки, заглавные и строчные буквы, которые до этих моментов были банальными и ничего не значили, потому что война слишком большая и слишком важная для чего-то столь незначительного и глупого, как слова. Война была войной, не больше и не меньше; может быть, именно это Драко пытался донести до нее все время. Возможно, если бы она перестала раздавать всему названия, перестала вкладывать смысл совершенно во все, она бы перестала ожидать того, что все будет соответствовать розданным ею именам — и не осталось бы места потрясению и непонятному замешательству. У этих лет может и не быть названия, как и у того, чем они заполнены, они просто существовали и существуют, как и она — в них, сквозь них и с ними. День: 1260; Час: 12 — Знаешь… ты не такой, каким я тебя представляла. Наконец, он отвлекается от тренирующихся женщин в рекламном ролике; какое-то время она безрезультатно пыталась добиться его внимания, затрагивая различные темы. Ей даже пришлось сдаться на долгие пятнадцать минут, чтобы что-то придумать, и теперь она не уверена: он обратил на нее внимание из-за темы или потому, что сейчас по телевизору показывают тренировку более взрослых женщин. — В смысле? — Ну, сначала я думала, что ты совсем не изменился, а может, стал хуже. Но даже после того, как поняла, что ты другой, ты просто… Не такой, каким я тебя представляла. — И что ты представляла? — он пристально смотрит на полную чашу попкорна у нее на коленях, его же миска пуста. — Что ты полный придурок, разумеется. — Это изменилось? — Ну… нет. — Слыша ее ответ, он фыркает, а Гермиона машет рукой, проглатывая хлопья. — Но ты все равно другой. — Я расстался с прежними убеждениями, Грейнджер. Изменилось только это. Я все тот же человек. — Не для меня. — Тогда чем я так отличаюсь? — Мне кажется… что тебя до странного легко простить, — он опускает глаза и безучастно смотрит на ее ногу, а затем, не найдясь с ответом, снова поворачивается к телевизору. — Нет, я имею в виду… из-за того, какой ты сейчас, иногда я забываю, каким ты был. Что-то я помню, но… больше не могу злиться. Даже, когда пытаюсь. — Я не сделал ничего, чтобы заслужить прощение, Грейнджер, —монотонно произносит он. — Нет, — кивает она, — ты сделал. Иначе этого… нас… — Тебе не стоит меня прощать, — ему некомфортно, он ерзает в кресле. — Как я и сказал, мои убеждения поменялись, но я все тот же. Я все еще испорченный, жестокий и… такой, рядом с которым тебе не стоит находиться. Она сердито смотрит на него. — Я могу быть с кем хочу, и я могу простить тебя, если того пожелаю, Малфой. Избавь меня от самобичевания. Я принимаю собственные решения. — Ты определенно безумна. Тебе всегда нужно найти что-то хорошее в людях, даже если такового нет или же плохое перевешивает… Она шлепает Драко по руке, что заставляет его поднять взгляд; она почти готова повторить для убедительности. — Я не вижу хорошее в каждом. Я вижу хорошее в тебе. Смирись. — Я… — И больше не называй меня безумной. — Ты невозможна. — Как и ты. День: 1262; Час: 22 Она замечает Метку прежде, чем женщина, в попытке убежать, падает под аврора; Гермиона могла бы поклясться, что она выглядела как самая нормальная ведьма. Есть что-то пугающее в этом открытии. — Дезертир, — Энглвуд кивает в сторону разворачивающейся перед ними сцены. Гермиона качает головой, поворачивается к Энглвуду, но не отводит глаз от кричащей женщины, которую рывком ставят на ноги. — Разве она не знала, что ее убьют сторонники или арестуем мы? Энглвуд свирепо на нее смотрит, потому что он один из самых блестящих авроров, а все они снисходительно закатывают глаза и говорят ерунду. — Дезертиры — трусы. Именно поэтому мы поймали четверых из круга Воландеморта за последние два месяца. Круг. Словно в нем всего шесть человек, на борьбу с которыми они потратили все эти годы. Что? Разве этот круг похож на чертову сферу? Гермиона порывается спросить, скольких своих они потеряли, но передумывает. Никто никогда не говорит о тех, кто ушел — она не уверена, они скрывают эту информацию от людей, чтобы сделать вид, будто их сторона выигрывает, или они не называют их имен из чувства гордости. Как бы то ни было, она знает, что не получит ответ, поэтому держит язык за зубами и старается перестать думать, стоит ли еще что-то, кроме смерти, за исчезновением всех людей в последние три года. День: 1267; Час: 13 Руки Гермионы покрыты красками, пальцы перепачканы всеми цветами радуги, и она пытается сделать вид, что в ней есть хоть что-то творческое. Дин улыбается ей из-за стола напротив с долей ободрения, но больше с весельем. — Это произведение абстрактного искусства. — Ага, — он ухмыляется и кивает, возвращаясь к собственной картине. — Это музейный экспонат, только посмотри. — Уверен, так и будет, — смеется он, и Гермиона впивается в него взглядом, но ее улыбка все смягчает. Она напевает и рисует неидеальный круг одной из красок, получается похоже на солнце, фрисби или мяч… Она ведь предупредила, что это абстракция. Дин размазывает тень на портрете мужчины, в котором Гермиона узнает его отца; есть что-то очень красивое в сердечности, которая проявляется в каждом мазке, нанесенном пальцем. — Разве не странно, что иногда все кажется таким нормальным? Она смотрит на его лицо, и Дин бросает на нее мимолетный взгляд прежде, чем снова опустить глаза. — Что кажется нормальным? — Все. Словно такой и должна быть наша жизнь. Словно это наша жизнь после школы. Я думала, дело в том, что мы вот так живем очень долго… но временами, когда больше ничего не происходит и мы просто сидим здесь, как сейчас, кажется, словно так было всегда. — Ты говоришь о маленьких передышках? — Да. Когда у нас нет заданий или мы полностью осознаем, что… Я думаю, нам это нужно. Этот перерыв, эта отсрочка. Просто чтобы… вспомнить, как дышать. В эти несколько секунд молчания в голове проносится: «Рисование, садоводство, игры, разговоры, Малфой». — Это хорошо. — Да. Позже, не найдя скотча, она использует жвачку, которую Кэти Белл оставила в одной из спален. Она прикрепляет свое абстрактное произведение искусства к двери в ослепительно белом доме, стоит и безотрывно смотрит, наслаждаясь цветом, пока не начинают болеть ноги. День: 1279; Час: 23 — Вот уж не думал, что ты из тех, кто сбегает после секса. Гермиона удивленно смотрит на свою рубашку, временно отрываясь от выворачивания ее лицевой стороной наружу. Он кажется безразличным и равнодушным, но в то же время заинтересованным, и она точно не ожидает такого заявления. — Не сказала бы, что принадлежу к какому-то типу, — шепчет она, зажимая рубашку между пальцами. Он ухмыляется, она это чувствует. — Неопределенная Грейнджер. Гермиона краснеет, хотя не понимает причины, и, потупляя взгляд, смотрит на свое обнаженное тело. Она поднимает рубашку, чтобы прикрыться, попутно выворачивая ее хоть на какую-нибудь сторону, — и неважно на какую, если ее можно будет надеть, — наклоняет голову вправо в поисках брюк. И все же она пока не хочет уходить, и гадает, является ли внезапный разговор показателем того, что как минимум он хочет ее ухода — как было всегда. — Тебя это напрягает? Что я постоянно тебя удивляю? — Она не хочет, чтобы он думал, словно ей безразлично его мнение о том, что она уходит после секса, и пусть она уже знает, что это не так. Он отвечает с улыбкой в голосе: — Зависит от моего настроения. Она фыркает, но замирает, когда чувствует прикосновение к спине. Он проводит костяшками вдоль ее позвоночника, затем кончиками пальцев касается ягодиц. — Ты закончила со мной на сегодня? Она моргает, глядя в стену, переводит взгляд на холодные декабрьские цвета за окном и внезапно чувствует себя такой же отделенной от человеческого тепла, как и зима на дворе. Она никогда не слышала от него ничего подобного. Словно она его использует, а после, как закончит, избавляется. В какой-то степени это так; в том смысле, что секс — это действительно использование одним другого, но она никогда на самом деле не хочет с ним заканчивать, вот в чем разница. Она не использует его как какую-то секс игрушку, или… или… или нечто подобное, для чего она могла бы его использовать, что заставляет холодеть все внутри. Она опасается, что вздохни она резче, они расколются и разлетятся на осколки, словно сосульки с подоконников. — Я это говорю, потому… Грейнджер, мне, может быть, уже и не шестнадцать, но я все еще не настолько стар, чтобы довольствоваться одним раундом… — протягивает он, и слова повисают между ними. Его приглашение. Его теперь ставшее известным согласие на то, чтобы она оставалась рядом с ним в постели. Она делает вдох, три, четыре раза, сосредоточившись на том, как воздух заполняет, а затем покидает легкие. Она думает спросить его, хочет ли он, чтобы она осталась, пусть уже и понятно, что это так; хотя бы для того, чтобы он понял, что быстрый уход никогда не был ее выбором. Что она всегда ощущала себя той, кому не позволено задерживаться рядом. Вместо этого она не говорит ни слова и смотрит на него через плечо. Угол странный, ей видны только его подбородок и грудь, но его дыхание ровное, а поза только слегка скованная. Он открылся так, как она и не могла желать, и даже если бы ее ждали дела, она бы не ушла. Он запускает пальцы в ее волосы на затылке, собирает в кулак и тянет, и она вздрагивает от силы натяжения. Он останавливается, выпускает ее волосы; там, где другие мужчины не заметили бы или оставили попытку, он наклоняется вперед и повторяет. От его ладони веет теплом; он наклоняет Гермиону так, чтобы дотянуться до ее губ. Его поцелуй горячий, сухой, единого с ней вкуса, и приносит столько наслаждения. Он притягивает Гермиону к себе, переворачивает, укладывает на спину и нависает над ней, упираясь локтями в матрас. Он лукаво ухмыляется, словно только что провернул свой лучший из планов. Жар снова разгорается внутри нее, узлом скручивает внутренности. Он неспешно наслаждается ее телом, продумывает действия, выискивает направления — словно открывает новые земли. Он наносит карту, разграничивает и исследует, и к тому времени, как рассвет озаряет голубым сиянием их уставшие конечности и смятые простыни, он покоряет каждый сантиметр ее тела. День: 1285; Час: 10 — Интересно, чем насекомые себя развлекают? — Может быть, стараются не попасться нам. Гермиона ворчит и пытается отмахнуть мотылька над головой. — Возможно. Они бывают хитрыми… например, комары. Они как… слизеринцы среди насекомых. — Я оскорблен, — громко говорит Малфой, наконец, оторвавшись от блокнота. — Нет, в смысле… да, — смеется Невилл перед тем, как продолжить: — В самом деле, они подлетают, кусают, а затем улетают, радостные от того, что доставляют беспокойство на несколько дней, даже если и не видят наших страданий. — Тогда полагаю, что японские мотыльки — гриффиндорцы. Летят прямо на тебя, не понимая зачем, и надеются, что увернутся от встречного нападения. Обычно это заканчивается… — протягивает Драко, многозначительно глядя на дергающегося на кухонном полу мотылька. — Зато сколько острых ощущений, — пытается оспорить Гермиона. — И никакого удовлетворения. — Может быть, делая что-то, лучше всего отдаться процессу с полным сердцем. Не ты ли мне говорил, что жизнь нельзя постоянно планировать и структурировать? — Комары полностью отдают себя, когда кусают. Они просто знают, когда настает время улететь. — Не всегда. — Почти всегда. Гермиона качает головой так, как обычно делает во время спора, но ей нечего ответить; Драко это понимает и не может удержаться от победной ухмылки. День: 1290; Час: 20 Гермиона поднимает глаза от упавшего дерева, через которое пытается перелезть, и на ее лице отражается удивление. — Что? — Я сказал, вынимай портключ. — Почему? — Ты обуза. — Что… Я… Я никак не могла знать, что дерево ссохлось и упадет! — Твои идиотские ошибки только что выдали наше местоположение Пожирателям, не говоря уже о том, что ветки хрустят от каждого твоего шага, и ты плохо видишь в темноте. Ты для нас бесполезна, в команде и так достаточно людей. Вынимай портключ! — Но… — Сейчас же, — требует аврор, его лицо красное от раздражения и блестит от пота. Гермиона открывает рот, качает головой, и чувствует смущение, понимая, что все смотрят только на нее. — Как я могу не трещать ветками… — Грейнджер. — Мы в лесу и… — Я. Сказал. Сейчас. Не ухудшай свое положение, потому что в моем отчете в штаб я могу сказать, что ты также не следуешь приказам. — Хорошо! — шипит она, разозленная, и практически вырывает портключ из кармана. День: 1290; Час: 23 Этим вечером Драко сам делится попкорном, и она думает, что ей стоит чаще грустить. День: 1293; Час: 8 Гермионе приходится посмотреть трижды. Предыдущий, второй раз показал, что... нет, невозможно. На третий раз собственный возбужденный крик взрывается в ее сознании. Все это время на его лице та же дурацкая улыбка. Она представляет, что со стороны выглядит так, словно она нападает на него, и она допускает, что на самом деле в какой-то степени все так и есть. Он смеется, когда она набрасывается на него и обнимает так крепко, что ему приходится отстраниться ради глотка воздуха. — Рон! Когда ты приехал? — Вчера. Я должен уезжать… — Тш-ш, нет, не говори, — она качает головой, и он снова улыбается, возвращая ее в свои объятия. День: 1294; Час: 7 Ветер безжалостно обжигает лицо, теперь оно обветрено от холода и сухости зимнего воздуха. Снег высокий, он забивается в ботинки, мочит носки и морозит кожу. Она склоняет голову, думая о весне, думая о чем угодно, лишь бы отвлечься от чувства всепоглощающего холода. Скрип, скрип, скрип — она оставляет за собой метровые углубления в снегу. Она не хочет думать о Роне, или о том, как он смотрит на нее, а она делает вид, словно ничего не понимает. Она не хочет думать о завтраке, о разливающемся внутри тепле или о том, как ее друзьям так хорошо удается заставить чувствовать себя некомфортно и смущенно рядом с ними. Будто она их не знает. Будто во всем, что она говорит или делает, они ищут ошибки, потому что ее сло́ва теперь недостаточно. Это задевает. Оставляет в груди открытую рану, заполненную воздухом, который давит слишком сильно. Он считает, она не понимает, потому что не находится там, с ним. Но у Гермионы были свои битвы, и только потому, что это не происходило плечом к плечу с Гарри и Роном, не значит, что она знакома с войной меньше. Из-за этого становится больно, потому что они всегда были втроем, но теперь это не так. Сейчас она отделена от них, и от осознания ситуации чувствует себя еще более потерянной, потому что уже знает, что не единственная, кто ощущает это. Она не наивна. Она верит в надежду. Есть разница. Гермиона Грейнджер никогда бы не опустила себя в этот мелодраматичный омут самобичевания, если бы думала, что надеяться — значит быть наивной. Она полностью это отрицает. При желании война может ее изменить, но не опустит ее на колени. Скрип, скрип, скрип — теперь громче, шаги отличаются от ее. Ей не нужно оборачиваться, чтобы узнать, что он сзади. Ей не нужно ждать появления его запаха в воздухе, или голоса, чтобы догадаться, кто это. Она понимает, потому что чувствует его: по тому, как поднимаются волоски на шее, а тело охватывает легкость. Сначала он соблюдает дистанцию. Находится где-то позади, следует за ней по пути в никуда через снег и всеобщую пустоту вокруг. Она пытается сделать дорогу более сложной: выбирает возвышенности вместо равнин, виляет вместо того, чтобы следовать прямо, продирается через густой лес, а не пересекает пустырь. Она думает, что, возможно, он сдался и отстал. Повернул к дому и бросил эту затею. Вместо этого он останавливается прямо позади нее. Время от времени шмыгает носом, но не говорит ей ни слова. Ничего, чтобы объяснить, что он делает. Когда ее возмущение достигает предела, она оборачивается и смотрит на него: нос красный, щеки и уши покрыты румянцем, плечи ссутулены в попытке удержать тепло, а руки глубоко погружены в карманы брюк. Он стоит, склонив голову; проходит какое-то время, он чувствует ее взгляд и смотрит в ответ. В кристально-серых глазах отражается хмурое небо и белизна ландшафта, черное пальто контрастирует настолько сильно, что больно смотреть. Она моргает, потому что это режет глаза. Он вскидывает бровь, шмыгает носом, разворачивается и отправляется назад. Теперь, с каждым шагом его рука касается ее руки, и она понимает, что один из них придвинулся ближе к другому, особо не осознавая этого. Кажется, он не против или просто не думает об этом; она точно не против. Она ускоряет темп, но он нагоняет и все равно следует за ней, копируя шаг за шагом, пока она не чувствует, что больше не может идти.