The Fallout

День: 1400; Час: 8 Когда девушка берет пузырек с лаком для ногтей ярко-фиолетового цвета, Лаванда качает головой и кривится. Гермиона никак не может припомнить ее имя, хотя знает, что та училась на курс младше. Джинни наверняка знает, но Гермиона не видела ее уже несколько месяцев, так что здесь она не помощник. Лаванда, кажется, тоже не знает ее имени, потому что все время называет ее Дорогушей. Если только ее и правда не зовут Дорогуша. Или, может быть, это производное от Доротеи или Асейдоры… Заметив, что Лаванда перестала болтать о цветниках и мантиях и перешла к чему-то куда более интересному, Гермиона оставляет свои бестолковые рассуждения. — Не могу сказать, что информация проверенная, но… — Повтори-ка, что там насчет Грюма? Лаванда смотрит на нее и цокает языком, желая показать, как она недовольна тем, что не завладела полным вниманием Гермионы. — Я сказала, что знаю — что-то происходит. Что-то действительно важное. Вроде… финальной битвы. Гипотетическая Дорогуша кивает, а затем хмурится, когда Лаванда, глядя на другой цвет, отрицательно качает головой. — Почему ты так думаешь? — Грюм запер свой кабинет. Гермиона, в прямом смысле запер. Вредноскопы срабатывают каждый раз, когда у кого-нибудь просто возникает мысль о том, чтобы попасть внутрь. У него есть еще одна комната. Без его сопровождения туда никому не позволено попасть. Туда входили только официальные представители Министерства и авроры, которых я не знаю. Его кабинет и эта комната так сильно охраняются, что Симуса отбросило в стену напротив, когда он попытался войти в кабинет вслед за Грюмом. — Наверное, он к чему-то готовится. — Вот именно. К чему-то совершенно секретному. И еще, два дня назад я видела Рона и Гарри на Гриммо. Оттуда они отправились прямиком в эту комнату и все время оставались там, до тех пор, пока не покинули дом. Вот оно, Гермиона. Я хочу сказать, действительно оно. Лаванда снова принимается щебетать. Ее голос действует на нервы, и Гермиона не слушает. Она поглощена мыслями о том, что все это значит, и что их всех ждет. День: 1403; Час: 18 Щека касается его плеча, теплого и мягкого, нос прижат к груди. Гермиона вдыхает его запах. Становится как-то привычно касаться его после секса, практически обнимать, но все же не совсем. До сих пор возникает странное чувство, как будто он готов оттолкнуть в любую секунду. Но Драко ни разу этого не сделал с тех пор, как впервые попросил ее остаться на ночь. Гермиона пытается расслабиться. Проходит какое-то время, прежде чем они достигают этого уровня близости, даже после того, как она начинает оставаться. Обычно они лежат по разные стороны, не касаясь друг друга, пока не понимают, что их утомленным телам куда проще развалиться рядом и уснуть. Ей нравится эта перемена. Потому что, лежа после секса у него под боком, она испытывает куда больше удовлетворения, чем размышляя, как бы улизнуть. Теперь все происходящее кажется более нормальным, и Гермиона наслаждается теплом его тела и покоем. — Драко? — шепчет она. — М-м? — протягивает он, утомленный их предшествующим занятием. Из-за того, что она не хочет задавать этот вопрос почти так же сильно, как и считает это необходимым, сводит живот. Вопрос не давал Гермионе покоя с самого начала, и ей надоело выдумывать ответы, которых она не знает. Сложно сказать, как отреагирует Драко, но она справится, как и всегда, когда он бывает не в духе. Она должна знать. Не имеет значения, что он ответит, или как она поведет себя, ей нужно услышать это от него. — Ты спишь еще с кем-нибудь? Дыхание Драко на долю секунды прерывается, он поднимает свободную руку и перемещается на кровати, отчего Гермиона движется вместе с ним. — С Лолой. Гермиона ждет, замерев, однако теперь дыхание вовсе прерывается, пока ужас ледяной глыбой не проваливается в ее желудок; охваченная обжигающей ревностью, она выпаливает: — С Лолой? — Да. Стройная, высокая, темненькая. Я с ней каждую ночь сплю. Гермиона яростно смотрит на его пупок, не в силах остановить поток образов Драко с другой девушкой. Прежде чем она обретает способность разобраться в своих чувствах и понять, что следует ответить, боковым зрением замечает какое-то движение. Она приподнимает голову и видит, как Драко покачивает палочкой, зажатой между пальцами. — Твоя… палочка? Она сбита с толку. — Лола. В голосе Драко звучит веселье. Гермиона переводит взгляд на его подбородок, затем снова на палочку, краснея от смущения. — Это… и есть Лола? Хотя напряжение уже пропало, ей нужно услышать положительный ответ. Драко издает звук, который в может оказаться или смехом, или вообще чем угодно. — Именно. — Нельзя было так и сказать, что это твоя палочка? — Если честно, хотел посмотреть на твою реакцию. Гермиона снова заливается краской, уткнувшись лицом ему в грудь. — Тогда почему ты не назвал имя той, с кем спишь на самом деле? — Я на самом деле сплю со своей палочкой. — Ты уходишь от ответа, — с хитрецой говорит Гермиона. Драко засовывает палочку обратно под подушку и снова принимает расслабленную позу. — Потому что я занимаюсь сексом только с тобой. Ей хочется добавить что-нибудь для верности, вроде «правда?», чтобы убедиться в его искренности. Но это Драко. И она знает, что если бы он спал с кем-то еще, у него бы не было причин лгать об этом. Если бы он не хотел признаваться, то вообще не стал бы отвечать. — О. Ей кажется, Малфой мог бы спросить, почему она спрашивает. Хотя, скорее всего, ему понятно, что причина та же, что и когда он спрашивал ее в начале их отношений. Вот пусть и дальше остается в неведении. Потому что она не собирается рассказывать, что он стал ей небезразличен, и от мысли, что он спит с кем-то еще, становится тошно и хочется умолять Грюма, чтобы он отправил ее в какую-нибудь богом забытую страну третьего мира. Тайно, чтобы Драко не мог приехать. Под замок, чтобы она не могла сбежать. Скорее даже от этого хочется разработать план некоего морального уничтожения той, другой женщины, из-за чего Гермиону посещает мысль о том, что свойственные Малфою черты характера передаются ей через кожу вместе с потом. Теперь, когда Гермиона точно знает, что она у него единственная девушка на данный момент, Малфой предстает перед ней немного в другом свете. Может быть, это и не такое ощущение, как когда у тебя есть парень в классическом понимании, но, тем не менее, похоже на то. Она проводит рукой его по груди и спускается ниже. Такое движение можно было бы назвать собственническим, если бы Гермиона знала, что представляет собой собственническое движение. Драко ерзает, поворачивает голову и выдыхает поверх ее макушки: — Дай мне полчаса, Грейнджер. — Зачем? — Спи, нимфа. Я чертовски устал. — О. Лицо Гермионы заливает румянцем, и ей становится интересно, хотел ли он назвать ее нимфой или нимфоманкой. Правда, она бы покраснела в любом случае. — Прости, я… Она не хотела, чтобы он так воспринял ее движение, потому что сама была довольно сонной. Но пусть уж лучше он думает так, чем ей нужно будет объяснять, что она ничего такого не имела в виду. — Не извиняйся. Только… полчаса. Потом можешь трогать меня, где захочешь. Или можешь трогать сейчас, но я слишком устал, и от меня будет мало толку. Несмотря на все его слова о недостатке энергии, Гермиона засыпает первой, и именно Драко будит ее час спустя. Обнявшись, они лежат на боку лицом друг к другу. Его теплые и нежные губы касаются ее шеи. Он разворачивает ее, прижимает спиной к своей груди и перекидывает ее ногу через свою, чтобы продемонстрировать преимущества ленивого, сонного секса после пробуждения. Спустя еще какое-то количество поводов выбиться из сил и почти столько же перерывов на сон Гермиона натягивает джинсы, достает из кармана ключ и кладет на грудь Драко. Он прерывает свое удовольствие — исподтишка наблюдать за тем, как она одевается, — и секунду разглядывает ключ, переворачивая на ладони. — Спасибо. Он серьезно смотрит на нее. В ответ Гермиона улыбается так широко, что Драко начинает смеяться. День: 1409; Час: 6 — Невилл, тебе страшно? — Помнишь, в Хогвартсе, когда я впадал в истерику и меня дико трясло на отработках у Снейпа, или после того, как я устроил взрыв у него в классе, мне нужно было сжимать что-нибудь в руках и дышать в пакет? — Да, — кивает Гермиона. Невилл достает руку из-под стола, открывает ладонь и показывает выцветший желтый мячик. Гермиона не видела его уже несколько лет. — Пакет у меня в кармане. А ночью меня трясет так сильно, что кажется, кости вот-вот треснут. День: 1411; Час: 14 Чарли Уизли качает головой, глядя на озабоченное и изнуренное лицо отца в дверном проеме. — Жду не дождусь, когда все закончится. Только подготовкой к этой битве и занимались. Хочется уже понимать, что мы будем делать после нее. Устал гадать. Билл пожимает плечами, возвращается в кресло и вскидывает голову. — Это ты сейчас так говоришь. Но после битвы тебе, может, захочется, чтобы все снова стало так, как было до нее. — Я не до такой степени пессимист. — Гарри победит, — тихо говорит Гермиона, и, когда они поднимают на нее глаза, повторяет уже более уверенно: — Гарри победит. День: 1415; Час: 15 Из-за тревожности Гермиона срывается на Драко. Правда, с мыслью, что он понимает, к чему приведет идея поспорить о преимуществе минеральной воды перед тыквенным соком… даже если она соглашается с его точкой зрения. Довольно скоро она переходит на личности, Драко отвечает тем же, и Гермиону настолько захлестывает гнев, пока они кричат друг на друга, стоя посреди гостиной, что она забывает, из-за чего вообще все начала. Спор освобождает от страхов и переживаний, наполняющих жизнь. И хотя поначалу от этого становится легко и свободно, когда они все сильнее пытаются задеть друг друга, она жалеет о своей затее. Когда Малфой вдоволь накричался и намахался руками, Гермиона делает одно единственное замечание об инцесте. Драко отворачивается, однако, передумав уходить начинает к ней приставать. И всего через пару минут, когда он кусает ее за плечо, а она ударяется спиной о входную дверь и яростно прочерчивает ногтями дорожки вдоль его шеи, у нее не остается никаких сожалений. Теперь она понимает, почему люди занимаются сексом после ссоры, считая это хорошей идеей, потому что это так, да, да, да — теперь у нее появился еще один повод с ним спорить. День: 1417; Час: 3 Они сгрудились у дерева. Одну девочку трясет так сильно, что руки бьются о живот. Другую тошнит на снег. Парень держится молодцом, правда глаза бегают слишком быстро для того, чтобы он казался невозмутимым. Еще один парень, поникший и безжизненный, стоит чуть левее. Он часто дышит, пока друг трясет его за плечи и выкрикивает слова, которые Гермиона не может расслышать. Одни зовут их свежей кровью, другие — новичками, а третьи — просто идиотами. Когда Гермиона задумывалась о собственных поступках, она никогда не могла согласиться с Драко, если он говорил о глупости и храбрости, как о качествах, идущих рука об руку. Но теперь она видит это в них. Сейчас она смотрит на ребят и удивляется, какими нужно было быть глупцами, чтобы отправиться воевать. И в то же время она улыбается от того, насколько они смелые, что сделали это. В юности она относила храбрость к одному из самых ценных качеств, каким могла быть наделена личность. Порядочно поразмыслив, Гермиона поняла, что думала так, потому что ей приписывали это качество, и многие хотели бы им обладать. Однако теперь она желает только того, чтобы как можно меньше людей были храбрыми. Особенно свежеиспеченные взрослые, ставшие такими юридически, но на самом деле по-прежнему остающиеся детьми. Она вспоминает себя прежнюю словно через зеркало, искажающее ее отражение. Видит себя в дурных помыслах, в борьбе с порывом сбежать, в дрожи, в безумной панике, превращающей способность рационально мыслить в дым и крики над полем сражения — вот ее собственное отражение в начале войны. Еще она видит его в первобытном, неконтролируемом, глубоком и жгучем страхе, перекашивающем лица ребят, ведь он всегда присутствует в каждом из них. Неожиданно она падает лицом вперед, негнущаяся, словно кусок дерева. Слышит прогремевшее за спиной проклятие, чувствует, как на плечо ложится трясущаяся рука, и затем, когда один из авроров-новобранцев отскакивает, чтобы защититься или спрятаться, слышит крик и треск льда. Кожа немеет от снега, а она все ждет и ждет, когда парень вернется. Холод пробирает до костей, причиняя нестерпимую боль. Однако, когда ее тормошат, перед глазами возникает знакомое извиняющееся лицо Лаванды, все мокрое и покрытое пятнами. Ее руки трясутся, пока она приводит Грейнджер в чувства. Она оседает на землю, прижав ладонь к сердцу, захлебывается слезами и говорит что-то о смерти, и Гермионе хватает времени как раз на то, чтобы сесть, прежде чем Лаванда наклоняется вперед, и ее тошнит водой. Гермиона думает, что, в конце концов, не так уж много они усвоили за последние четыре года. День: 1419; Час: 20 — Ты хоть немного нервничаешь? — Из-за чего? Он отрывается от передачи и выхватывает у Гермионы свой пакет с крекерами, когда замечает его у нее в руках. — Финальная битва. Знаешь, она близко. — Знаю. Это не финальная битва. Война после нее не закончится. Это просто кульминация. — Но она решающая. — Необязательно. Чья бы сторона не проиграла, она понесет невероятные потери, да, но у каждой из сторон все равно есть шанс победить после. Гермиона ерзает на месте, теребит в руках завязки на пижаме. Она нервничает. Нет, она до смерти перепугана, вот что с ней творится. Ей нужно с кем-то поговорить об этом, но, похоже, Драко оказывается единственным вариантом. Все остальные или становились нервными, или подозрительными, или близкими к тому, чтобы забиться в припадке. Драко же всегда спокоен, даже когда нервничает. Он может справиться с мыслью о войне, потому что смирился с ней. Он знает, что люди умирают. Умереть может кто угодно, даже он, и Драко относится к этому со смиренным принятием, отчего Гермиона думает, что в нем куда меньше человеческого, чем кажется. — Существует пророчество… Она не уверена, можно ли ему рассказывать, однако помехи для этого не видит. — Я знаю, — между тем отвечает он. — В нем говорится, что один должен убить другого. Но все рано или поздно умирают, и кто-нибудь все равно может убить выжившего после дуэли. Нам нельзя останавливаться, если Поттер умрет. Она слишком резко делает вдох, чем выдает свою тревогу. Они готовились к этому моменту с десяти лет, и хотя всем было известно, что он приближался, Гермиона не ощущала, что прошедшее десятилетие хоть сколько-нибудь ее подготовило. Она спрашивала себя, покинет ли их Малфой. И если нет, то где ей тогда быть, как не рядом с ним? Выстоит ли Орден? Смогут ли они остановить Волдеморта? Возможно, только один человек — Гарри Поттер — на это способен, но все держалось на нем, включая их надежду. Гарри всегда был единственным, кому суждено было положить этому конец. А если он не сможет? — Что будет, если Гарри не справится? — Мы спрячемся, мы восстановим силы. Мы снова сразимся. — А что, если мы проиграем? — Ну, тогда мы умрем. — Звучит утешительно. — Не ищи у меня утешения, Грейнджер. Я не собираюсь врать только затем, чтобы тебе стало легче. Это война. Смирись. Она вперяет в него взгляд, переводит экран телевизора и вырывает крекеры у него из рук. — Я не верю, что ты не нервничаешь. — Я не говорил, нервничаю я или нет. Я сказал, что на Гарри Поттере эта война не закончится. Это такая же битва, какие мы ведем с самого начала, за исключением того, что в этой наверняка появится Волдеморт, а Поттер покинет свое укрытие. Нам остается всего лишь победить. — Всего лишь… — фыркает она. — Драко снова забирает свой пакет, подталкивая в ее сторону коробку. — Мне нравятся только эти! — Они одинаковые, глупышка. — О, — тупо произносит Гермиона, доставая другую упаковку. — Точно. В коробке есть все вкусы. Драко медленно двигает челюстями, уставившись на Гермиону, а она таращится на него в ответ. День: 1422; Час: 4 Гермиона с беспокойством ждет новостей. Сову или кого-нибудь, кто взял бы, пришел и сказал, что пора идти сражаться или пора изучить план действий. Никто не появляется. Все молчат, погруженные в раздумья, охваченные страхом и предчувствием. Осознание чего-то надвигающегося стало осязаемым, и люди, чересчур увлеченные ожиданием, говорят невнятно, не заканчивая мысли. Казалось, задания и битвы приостановились, а давление продолжило нарастать, чтобы однажды обрушиться на всех и сломить. День: 1428; Час: 11 Она сонно открывает глаза, чувствуя тепло и комфорт, несмотря на возрастающую нервозность из-за места, в котором находится. Похоже, Гермиона провела ночь в постели Драко, и хоть это не впервые, до сих пор так надолго она не задерживалась. Обычно, если они засыпают, то всего на полчаса или около того, прежде чем проснуться и повторить все заново. Если они понимают, что оба слишком измотаны и надолго отключатся, кто-то один уходит к себе. Гермиона помнит, что в этот раз уснула, когда за окном было совсем темно, сейчас же в комнату пробивается яркий свет утреннего солнца. Казалось, Драко не хотел ее отпускать. Дважды Гермиона в изнеможении пыталась выбраться из постели и дважды он затаскивал ее обратно. В эти моменты она особо не задумывалась о происходящем (губы и руки Драко брали заботу о мыслительном процессе на себя), однако теперь ей становится любопытно: а вдруг это какой-то необычный уровень в сексуальных отношениях, когда они чувствуют себя достаточно комфортно, чтобы спать вместе без необходимости просыпаться каждые двадцать минут и снова заниматься сексом в качестве оправдания тому, почему они лежат рядом. Грудь Драко под ее щекой теплая и мягкая. Рядом с ухом она ощущает ровное и далекое биение его сердца, чьи удары размеренные и сильные. Гермиона думает, что он спит. Кроме того, она лежит на его руке, сжимающей ее талию. Если бы он не спал, убрал бы ее. Не так давно она проснулась от грубого рывка, когда Драко выдернул из-под нее руку, выразив свое недовольство ворчанием о возможной потере конечности. Гермиона поворачивает голову, чтобы взглянуть на него, поскольку привлекательность идеи понаблюдать за беззащитным спящим Драко росла с тех самых пор, когда она забрала его раненого в свою комнату. Она вздрагивает, когда видит, что он не спит и смотрит в потолок. — Что тебе снилось? — ни следа сонливости в голосе. Теперь Гермиона знает, что он какое-то время бодрствует и размышляет. Она моргает, переводя взгляд на кончик подбородка. — Не знаю. Разве мне что-то снилось? Он приподнимает плечо, на котором лежит Гермиона. — Я пытался понять, ты всегда издаешь эти раздражающие звуки, или дело во сне. — Раздражающие звуки? — Языком, — шепчет он. — Ты щелкаешь им по верхнему нёбу. — Хм. Не знаю. Она не знает своих привычек во сне, потому что никогда ни с кем не спала. Из-за того, что Парвати храпела, Гермиона накладывала заглушающие чары на свою кровать. А в маггловском мире, хоть ей и довелось несколько раз переночевать в гостях, никто ничего не говорил. Она опускает голову. Щека задевает его сосок, отчего тот напрягается и твердеет под ее скулой. Осознав, что рука находится в опасной близости от его паха, Гермиона краснеет и сдвигает ее на живот, который опускается под ладонью, и она слышит, как Драко делает глубокий вдох. — Как тебе озеро? — Что? Она слишком увлеклась мурашками на его коже, виновницей появления которых оказалась, чтобы услышать вопрос. — Озеро за домом, о котором я тебе рассказывал. Ты ходила? — А, да. Да, ходила. — Ты помнишь, где оно находится? — Да. — Хорошо. Я потерял там кольцо и не смог вчера вспомнить дорогу. Если я вернусь, ты должна будешь объяснить мне, как туда попасть. Прежде чем поднять голову, она замирает, устремив расфокусированный взгляд на шрам на его боку. Драко поворачивает голову и смотрит на нее, лицо покрывают морщинки любопытства. Он рассматривает ее в поисках причины, но ничего не обнаруживает. — Что? Ты нашла его? Отнеси в ломбард, а деньги вложи в борьбу за права домовых эльфов. — Если. Ты сказал «если». Что-то вспыхивает в его взгляде, правда, так быстро, что Гермиона не может сказать, что именно. Возможно, это просто игра света. — Да. Если. Я несколько месяцев не был в этом доме и не знаю, вернусь ли сюда до окончания войны. Впервые в жизни Гермиона слышит ложь в каждом слове Драко Малфоя. Она снова кладет голову на его грудь с мыслью, что, должно быть, поэтому Драко так долго удерживает ее в постели. Он отправляется туда, где, по его мнению, настолько опасно, что это оправдывает и «если», и секс на всю ночь, ведь он думает, что этого больше не будет. Он думает, что не вернется, и сердце Гермионы наливается тяжестью и так сильно бьется о ребра, что ее начинает тошнить. От страха и тревоги распирает глотку, и она понимает, что не может нормально дышать. Она раздумывает, стоит ли сказать Драко, что она все понимает, или следует спросить, куда он отправляется, но тогда он разозлится, а созданную уютную атмосферу не хочется разрушать. Вместо этого Гермиона закрывает глаза и, прежде чем подняться, еще одно драгоценное мгновение наслаждается ощущением его близости. Застенчивая сторона ее личности, которая сомневается, хочет ли Драко, чтобы она осталась, предлагает не задерживаться дольше, чем позволяют приличия. Застенчивая сторона ретируется, когда Драко ладонью с широко расставленными пальцами притягивает Гермиону к себе, чтобы остановить ее, и она с удивлением поднимает на него взгляд. Секунду он смотрит на нее, потом приподнимается на локте и завладевает ее губами, медленно, но настойчиво. Целуя в ответ, Гермиона проводит рукой по его животу, груди, крепко зажмуривается от мысли о том, куда же Драко скоро предстоит отправиться. От ее прикосновений он выдыхает и, обхватив ее за талию, крепко прижимает и подминает под себя. — Стой, стой, — Гермиона упирается ладонью в его плечо, ее почти не слышно. Он прерывается и смотрит на нее — бровь приподнята, губы полны соблазна. — Что не так? — Мне… нужно в ванную. — Она заливается краской. — А. Ну иди. Драко отстраняется, ложится на бок и одергивает простынь, когда Гермиона тянет ее с собой. — Ты уверена, что тебе это потребуется? — Да, — она поднимает бровь и дергает простыню. — Ты оставляешь меня мерзнуть лишь для того, чтобы защитить свою добродетель... которую я, позволь напомнить, познал самыми разными способами. Она вспыхивает под его заигрывающим взглядом и снова тянет простынь. — Хватит наслаждаться стриптизом, Малфой. Он смеется. — Хватит быть такой эгоисткой. — Я не эгоистка. Гермиона вскидывает подбородок и забирает простыню, как только Драко перестает ее сжимать. По пути к двери она украдкой бросает взгляды через плечо и видит, что он все еще наблюдает за ней. Вернувшись, она слишком долго сомневается, каким образом будет лучше всего забраться в постель, тогда Драко поднимается, притягивает ее и прижимает к себе. Поднимает бровь, уловив вкус мяты на ее губах, правда никак не комментирует, и увлекает на матрас, стягивая с Грейнджер простыню. Его прикосновения нежные, губы обжигают, он не спешит, словно имеет в распоряжении уйму времени. Гермиона не знает, действует ли он так, потому что понимает, как сильно она огорчена, расстроен сам или оттого, что он знает — иногда ей нравится наслаждаться моментом. Не произнося ни слова, Драко прокладывает дорожку поцелуев по ее телу, неотрывно следит за реакцией; она смотрит в ответ и принимает его в себя. Совершенный в своей страсти, он постепенно увеличивает темп, подводя их к освобождению; Гермиона чувствует пожар, настолько медленно разгорающийся внутри, что это сводит ее с ума. После они потные и обессиленные лежат на кровати, Драко переворачивается на спину, меняясь с Гермионой местами, и крепко обнимает. Он прижимает ее голову к груди, и она губами касается места, где бьется его сердце; она обнимает так сильно, словно это их последний раз вместе. День: 1430; Час: 8 — Здоро’во, Гермиона. Гермиона тычет лакричной палочкой [1] которую вытянула из вазы со сладостями, в лицо Фреда, но, заметив его ядовитую ухмылку, бросает ее на пол. — Шо, учшэ выпфунуть? — Чего? — Фред хохочет, запрокинув голову. Гермиона смотрит на него с прищуром. Она разжевала конфету, но не проглотила. Встает вопрос: как давно здесь находится Фред и откуда взялись сладости. — Не переживай, я их пробовал. Естественно, до того, как узнал, что Фред здесь, так что… Голос за ее спиной смолкает, когда она так стремительно оборачивается, что приходится схватиться за торшер, чтобы удержаться на ногах. Довольно неприглядным образом у нее изо рта выпадает кусочек конфеты, и Гермиона, вскрикнув, прикрывается ладонью. — Господи, Гермиона, да ты похлеще Рона за завтраком. — Привет! Она буквально сбивает Гарри с ног, так что воздух вырывается из его легких в копну ее волос, закрывших лицо. Он не может откинуть их из-за того, что Гермиона вцепилась в него, как одна из ненормальных поклонниц, но вместо того, чтобы воззвать о помощи, он сам стискивает ее в объятиях. Гермиона спотыкается и бросается к Рону, которому достает ума ухватиться за диван. Где-то на краю сознания она отмечает, что называет ребят такими словами, как «дурак», «чурбан», «паршивец» и «задница» — неизвестно, что послужило тому причиной, но она слишком потрясена, чтобы задумываться. — Какого черта? Я что, Малфой какой-нибудь? — обижается Фред. — Мне, значит, косые взгляды и подозрения, а им… — Ох, ах, дурачок! Обожаю тебя, засранца! Ох, ах, какие у тебя сильные руки! — Джордж наворачивает круги вокруг Фреда, обмахиваясь журналом. — О, твои светящиеся изумрудные глаза, Гарри! О, твоя широкая, рельефная грудь, Рон! — пищит Фред, хватает Джорджа за руки и картинно запрокидывает голову. — Да я могу обделаться от счастья, когда ты стоишь рядом со мной! Джордж замирает, осознав, что с другого конца комнаты на него уставились три пары глаз, а Фред через мгновение «падает в обморок». — Знаете, мама всегда говорила, что вам отчаянно недоставало внимания. — Хотя вы оба неплохо изображаете девчонок, — подкалывает Гарри. — Я так не разговариваю.