The Fallout

День: 1431; Час: 6 — Как твои дела? На самом деле. Тон, которым Гарри произносит слова, напоминает Гермионе, что он слишком хорошо ее знает, и она не сможет его обмануть. Поздно. Пожалуй, даже слишком поздно. Рон давным-давно отправился в спальню. Он громко жаловался, что в доме маловато штор, чтобы рано утром можно было спрятаться от солнечного света, и еще что дверь в спальню не запирается на замок, чем заставил Гермиону задуматься, в каких таких местах им с Гарри доводилось ночевать. Но если она мало-мальски и ощущает, как к горлу подступает горечь от обиды, чувство рассеивается при воспоминании о том, как здорово прошла ночь. Сплошная ностальгия, приправленная историями о том, что они пропустили с момента последней встречи. А как прекрасно они делают вид, словно их нисколько не беспокоит, что они не разделили моменты последних лет друг с другом! Когда Гермиона впервые слышит позади себя голос Гарри, ощущает, как внутри разливается тепло, и после этого мига ощущение только усиливается и разрастается внутри подобно пламени. Она до того привыкла подавлять воспоминания, что в действительности не осознает истинных масштабов тоски по ребятам, пока снова не видит, как заливается краской Рон и как робко улыбается Гарри. Вдруг ей больше всего на свете, до мучительной боли не хватает всего того, что с ними связано. Тоска увеличивается, когда они стоят друг напротив друга. Теперь она может прикасаться к ним, смотреть на них, слушать их, вдыхать их запах. Настоящее торжество дружеских чувств! Ей хочется плакать, смеяться, кричать и кружиться вприпрыжку, пока они не усадят ее и не убедятся, что у нее все в порядке с головой. — Как у всех, — она пожимает плечами. Лучше бы ей избежать этого разговора, потому что ни к чему хорошему он не приведет. Почему вы бросили меня, или может, что гораздо важнее, как. Она-то сама вряд ли когда-нибудь смогла бы отделиться от них. Она почти готова задать эти неудобные и неприятные вопросы, неподходящие для текущего периода их жизни. Кто я для тебя? Почему ты выбрал именно Рона? И что еще я могу сделать, чтобы ты посчитал меня более надежным товарищем? И почему не я оказалась достаточно хороша для этого? Почему не я оказалась тем, кого ты захотел видеть рядом? Она хочет знать, пространство между ними, гудящее от воспоминаний о прошлом, заполнится когда-нибудь чем-то большим, или эти воспоминания постепенно развеются, и все, что у них останется — темная, глубокая, неумолимая бездна, в которую она временами вглядывалась, когда была наедине с собой и разбиралась в своих чувствах. Она хочет сказать, что порой чувствует себя лишней. Она хочет быть грубой и сказать, что он во всем виноват, и еще немного Рон, потому что Гарри предпочел его ей. Гермионе хочется признать, что чувствует себя эгоисткой, и теперь она уже не уверена, так ли это неправильно. А еще ей хочется схватить его, встряхнуть и потребовать, чтобы взял ее с собой. Потому что слухи дошли и до нее, потому что она чувствует, как ночью тени подкрадываются ближе к кровати, потому что знает, что надвигается; и еще знает, что хоть парни сейчас и здесь, но не для того, чтобы взять ее с собой, при том что, казалось бы, они всегда должны были быть втроем, и Гермиона, в отличие от Гарри, — или кто там сейчас принимает за него решения, — никогда не делала выбор в пользу обратного. Он скажет что-то в духе: «Ты по-прежнему сражаешься». А она ответит: «Но не с тобой, это другое». Потом он скажет что-нибудь вроде: «Гермиона, прошу тебя» или «Это не имеет значения». А она захочет ответить ему, что это имеет значение. Это имеет очень большое значение, потому что во всех своих мыслях, мечтах и страхах, выдуманных фактах и возможных исходах, с момента, когда впервые его встретила и до сегодняшнего дня, Гермиона Грейнджер, живая или мертвая, всегда стоит рядом с Гарри Поттером и Роном Уизли. Ей хочется спросить Гарри, бросил ли он ее, потому что есть другие эрудированные люди, которые выполняют ее работу, и поэтому ее стало так легко заменить. Пока он так близко держит Рона по правую руку, есть ли кто-то по левую? Всегда ли предполагалось, что он останется с Роном, и по какой причине? Нужно ли ей просто смириться со всем этим и как? — Я не об этом, — мягко говорит Гарри, отхлебывает из кружки и поеживается оттого, что положил в чай слишком много сахара. Гермиона делает вдох, другой и берет себя в руки. Сейчас проще всего обидеться, и куда сложнее — не раскисать. Она никогда не хотела идти легким путем. Гарри и без нее достаточно настрадался. Зализывать раны она будет после войны. После для этого будет полно времени. Не сейчас. Сейчас они по-прежнему здесь, так ведь? Рядом с ней. Это кое о чем да говорит. Она любит их, и этого ничто не изменит. Все они стараются не без причины и не имеет значения, если при этом страдают чувства людей. Или не должно было иметь значения… Разве что для тех, кто был избавлен от необходимости испытывать чувства. — Я в порядке. — Пожалуй, ее голос звучит слишком глухо. — Гермиона, — произносит он шепотом, словно в мольбе, из-за чего она вскидывает на него глаза прежде, чем успевает задуматься об этом. Теперь она видит, насколько он устал, подавлен и опустошен. И неожиданно, в одно мгновение, Гарри перестает быть тем мальчиком, которого она всегда знала. Перед ее внутренним взором, если она думала о нем, представало знакомое лицо, которое она видела каждый день четыре года назад. До того, как война перестала быть просто словом, до того, как он ушел. И всякий раз, когда она видит Гарри, ищет в его лице то, что напомнило бы ей о былых временах. Благодаря этому она крепче держится за прошлое, тверже стоит на ногах. Однако время прошло, разразилась война, и так вышло, что она не заметила, как Гарри Поттер превратился в мужчину. Теперь она тоже чувствует себя старше, ее кожа не такая свежая; их руки встречаются на столе и, когда он берет ее руку в свою, Гермиона слишком сильно сжимает его ладонь. Когда, черт возьми, они успели повзрослеть? Когда Гарри успел заслужить право смотреть на нее так, словно достаточно пожил, чтобы познать тайну сего мира, слишком ужасную, чтобы поделиться с Гермионой? Когда его руки стали такими большими, черты лица такими резкими, оттененными щетиной даже после утреннего бритья? Откуда на лице такое печальное понимающее выражение вместо подростковой неуверенности? И почему от осознания этого у нее появляется чувство, как будто она проглотила мяч для гольфа? Ну вот, она плачет. Как глупо. Гарри встает, задевает и опрокидывает стул, пока обходит вокруг стола и тянется к Гермионе, заставляя ее тоже подняться, и прижимает к себе. От него пахнет лесом, завтраком, дымом, и Гермиона растворяется в его объятиях. — Знаешь, я не хотел, чтобы ни один из вас… — шепчет ей в волосы. И оттого, что он говорит именно это, Гермиона начинает думать, что он понимает. Или что ему было нелегко оставлять ее одну. — Рон бы не остался… совершил бы какую-нибудь глупость… ну, ты его знаешь. — Все в порядке. — Правда? Она колеблется. — Да. Он замолкает, глубже зарываясь лицом в ее волосы. Гермиона начинает тихонько покачиваться. Они сжимают друг друга так сильно, что едва ли могут дышать, но, похоже, обоих это нисколько не волнует. — Все будет хорошо? — Да, все будет хорошо. Я обещаю. Да, да, да, — она кивает головой рядом с его плечом и вытирает слезы о его рубашку, чувствуя себя глупо. — Прости, — они оба говорят это одновременно и странно смеются, потому что вроде бы нет причин для веселья. — Только обещай мне, поклянись Богом, что вернешься. В ответ он молчит. Гермиона крепче прижимается к нему в надежде, что он обнимет ее так же крепко. День: 1431; Час: 16 Рон поддает Гермионе под зад и затем, когда она разворачивается, с глупой улыбкой вскидывает руки и медленно делает шаг назад. Она закатывает глаза и шлепает его по руке. Негодник решил устроить сцену, но, начни она плакать, наверняка бы выпятил грудь колесом. — Осторожней, приятель, — шепчет Рон Гарри, медленно двигаясь вокруг Гермионы, — опасность, опасность. Может рвануть в любой мо… Вот дерьмо. Руки в боки. — Что такое? Спящего дракона лучше не будить? Рон хихикает над комментарием Гарри точно так же, как делал на протяжении всего обучения в Хогвартсе. Потому что он придурок. И всегда таким будет. Гермиона сгребает обоих парней в охапку, не позволяя мыслям перескочить с этого момента к тому, который наступит с их уходом. На минуту она оказывается в объятиях из двух пар рук, Рон покачивается, Гарри выдыхает аромат мятной конфеты. Есть только они трое, и нет чувства более правильного, чем это. — Будьте осторожны. — Ты тоже. — Будьте предельно внимательны. Люблю вас обоих. — И мы тебя любим. — Вот честно, — обиженно говорит Рон, внезапно становясь серьезным, как будто только что вспомнил об этом. — Мы тоже любим тебя. Скоро увидимся. — Конечно. Все делают вид, будто улыбка Гермионы совсем не бледная, а парни вовсе не смотрят на нее так, словно им вдруг захотелось запереть ее в своих чемоданах до окончания войны. — Если я вам понадоблюсь… — Мы знаем. И пока не стало еще тяжелее, чем сейчас, они уходят. Правда, Гермиона не оставляет надежды и тешит себя мыслью, ожидая каждую следующую секунду, что они вернутся, чтобы остаться с ней или забрать с собой. День: 1434; Час: 11 — Вы заметили? — спрашивает наконец Симус, останавливаясь у кухонной плиты. Гермиона качает головой и пожимает плечами: — Что? — В этом доме… в этом доме два дня назад было полно народа. А сейчас нас всего трое. Джастин только что вернулся из дома в Глазго, и он говорит, что был там один. Один. Куда все подевались? Гермиона широко открывает глаза, взгляд направлен в стол. Она мешает ложкой безвкусный суп, затем отодвигает миску в сторону. — Они еще не отправились… туда. — Откуда знаешь? «Потому что я до сих пор здесь». — Просто знаю и все. Он качает головой, с сомнением усмехается и выходит из комнаты. День: 1436; Час: 1 Когда заканчивается война? Вроде бы это происходит прямо перед или сразу после того, как Джастин будит Гермиону посреди ночи. Руками он тормошил ее за плечи. Слова обрушиваются на нее бессвязными прерывистыми гласными звуками радостного возбуждения и взволнованности. Его глаза широко открыты, голос сдавлен. Они с ним из тех, кто верит, что война окончена, раз Мальчик-Который-Выжил стал Тем-Кто-Победил и наконец отомстил, когда уничтожил крестражи и убил Волдеморта. Кто-то празднует победу, а Гермиона в это время швыряет часы в стену, теряясь в догадках, почему ее не было там, на законном месте, как она всегда это себе представляла. Она сидит и трясется на постели, раздумывая о своих друзьях, пока еще кто-то, в отличие от нее, думает о погибших и раненых. Для таких война не закончится, пока не подсчитают потери, и пока Пожиратели смерти окончательно не уберутся, подсчитывая свои. Джастин снова входит в комнату и видит, как она плачет. Но он понимает, что эти слезы вызваны не печалью и не радостью, а облегчением. Гермиона знает, что развязка уже совсем близко. Совсем скоро все закончится. Джастин говорит, что Гарри жив. Гарри жив. День: 1436; Час: 3 В Святого Мунго она добирается с бушующим внутри пламенем, из-за чего ее всю трясет. Снаружи здания полным-полно прессы. Гермиона никогда не видела, чтобы охрана держалась так неприступно. С большой неохотой ей позволяют подняться на третий этаж. Ничто на свете не смогло бы помешать ей попасть туда, и Гермиона уверена, что охранники это понимают. — Сейчас с каждым из них работают целители. Посещения запрещены. — Я должна их увидеть и узнать об их состоянии! — кричит она в явном отчаянии. — Я не уйду, пока вы не пустите меня в палаты! — Без обид, мисс, — наклонившись к ней, охранник говорит тише, — но ни один целитель не станет вас терпеть. Вам надо позволить им выполнить свою работу, пока число жертв не выросло. Глядя на Гермиону можно предположить, что она готова ухватиться за его толстую шею и зажать рот ладонью, чтобы тот задохнулся. — Тогда дайте мне список. — Нет никаких списков. Он снова встает прямо и, игнорируя, смотрит поверх ее головы. — Бред! Дайте мне чертов список! — голос Гермионы срывается, а колени предательски дрожат, как будто она вот-вот отключится. Она с гневом набирает воздух в легкие, собираясь закричать — охранник по-прежнему не обращает на нее внимания, лишь слегка поводит плечами. Она сжимает и разжимает кулаки, но не может взять себя в руки и в расстройстве отправляется в комнату ожидания. День: 1436; Час: 12 Ночью Гермиона занимается тем, что донимает работников госпиталя, проваливается в неглубокий сон, когда о себе заявляет эмоциональное истощение, затем просыпается. Она находится здесь уже девять часов. Когда она, тяжело дыша, просыпается вновь, рядом стоит Люпин. Она хочет обнять его, но он выставляет вперед перевязанную руку и морщится, едва только подумав об объятиях. Слева от нее стоит Джастин и шепотом невнятно произносит очередное извинение. Люпин выглядит бледнее обычного, непривычно слабым, и это пугает Гермиону. — Я в порядке. Выпишусь к вечеру, если позволят. — Тебе нужно отдыхать как можно больше… — Симус делает попытку, но замолкает под строгим взглядом Люпина. — Слишком много работы, и мне… Грюм мертв. Несколько судорожных вздохов в комнате смешиваются в один громкий звук по двум причинам. Первая — Грюм. Их, казалось бы, неуязвимый лидер мертв. Хотя это война, а на войне суперменов не бывает. Они довольно давно перестали быть настолько наивными, чтобы допускать подобные мысли. Вторая — они вот-вот получат список, и всякая надежда, на которую они уповали не только этой ночью, но и на протяжении всей войны, либо оправдается, либо навсегда улетучится. — Кто еще? — спрашивает Лаванда, когда становится ясно, что Люпин не в силах продолжить и что нет других желающих спросить. — Я не знаю точно. Мне известно только то, что сказали очевидцы и те, кого я видел или слышал здесь. Мы потеряли Ли Джордана, Мэнди Броклхерст, Терри Бута, Шэрон Ливору, Ханну Эббот, Дона Китса, — он останавливается и находит взглядом глаза Гермионы. Все в комнате задерживают дыхание. — Невилла Лонгботтома. Стон вырывается сам по себе, даже прежде, чем она это осознает: — Что? — И на слово-то выходит не похоже, лишь клокотание слюны и скорби, а потом вдруг становится трудно дышать. На плече оказывается чья-то рука, и это возвращает ее на землю, к реальности. На мгновение Люпин опускает глаза, раскладывает по полочкам, заталкивая все это в ту грязную неприглядную часть души, где отведено место для жестокости войны. Но Гермиона так не может и не станет делать. Потому что она только и способна, что чувствовать, как боль поднимается по телу, и от этого пробирает дрожь. Она прикусывает кулак, зубы впиваются в кожу на костяшках, а тело болезненно сотрясается в рыданиях. Тихих, глубоких и мучительных. Мысленно она возвращается к тысяче мгновений, когда лицо Невилла представало ее глазам. Картинки сменяют друг друга как в кинеографе с воспоминаниями, которые она прижимает к груди, словно баюкает рану. «О, Невилл, о, Невилл, о, Невилл...» Она не верит. Ведь это неправда. — Мы продолжаем получать сведения о других погибших и, подозреваю, это будет продолжаться еще несколько дней. Но всем вам необходимо вернуться в Штаб, — переходит к насущным вопросам Люпин. Потому что он должен. Потому что больше некому. — Зачем? — Гермиона понимает, что у Джастина глаза тоже на мокром месте, но смотреть на него не может. — Гаррет Аст и Рон Уизли среди пропавших без вести. Хорошо, что у Гермионы за спиной стоит ряд стульев, а то бы она рухнула прямо на пол. — Пропал? — Думаем, что их захватили в плен. Мы хотим собрать поисковую группу из тех, кто не получил тяжелых ранений. Люпин окидывает всех быстрым взглядом. — Сегодня в шесть часов я выписываюсь из госпиталя. Ожидаю увидеть всех в штабе, и надеюсь, что вы разошлете по всем возможным каналам сигнал быть там к семи. — Да, сэр. Пока Люпин не отвлекает внимание Гермионы от созерцания пола, она не замечает, что все ушли, и что в комнате ожидания остались только они двое. — Мы найдем их. Они еще живы… Рон слишком важен, чтобы не использовать его для чего-нибудь. Ты сама знаешь. — Да, — ее реакция ей самой кажется слишком слабой. — К Гарри пока нельзя, но с ним все будет в порядке… Я украдкой заглянул в его карточку. — А… — она прерывается и прочищает горло, отбрасывая притворный тон. — А что с Малфоем? Выражение на лице Люпина изменяется. Пусть у нее и нет сил гадать, что оно означает, выражение мягкое. — Три-ноль-шесть. — Что? — Палата триста шесть, Гермиона. День: 1436; Час: 13 После того, как Люпин уходит, она еще долго не может заставить себя подняться со стула. Сидит, должно быть, целый час, прежде чем отвешивает себе мысленный подзатыльник. Просто Невилл в ее представлении всегда был… невинным, несмотря ни на что. Ей ни разу не приходило в голову, что он может не пережить войну. Но сейчас не время об этом думать, или горевать о нем, или замыкаться в себе и отгораживаться от внешнего мира. Сначала нужно разыскать Рона, нужно поставить точку в этой войне. Сейчас ей остается только выстроить все свои потери одну за другой и дождаться, пока все закончится, чтобы затем похоронить их в особенном уголке своего сердца. Пока что она не в состоянии о них думать, может лишь притвориться, что ничего этого не было. Невилл сейчас… Невилл в каком-нибудь убежище, все утро сладко спит, вот и все, так ведь? Вот и все, так и есть, все хорошо, все хорошо, у него все будет хорошо, да потому что, потому что... Потому что это Невилл. Наверное, он просто спит дольше обычного, или принимает душ, или играет в какую-нибудь игру. А у Гермионы есть дела, и она знает, что сидеть тут и лить по нему слезы, когда еще не закончилась война, в которой они отдают свои жизни — это последнее, чего бы он пожелал для нее, будь то Невилл или любой другой из погибших. Она не позволит их жертве пропасть впустую. Она отказывается. А еще она должна держаться ради Рона. Она обязана разыскать его, и разыщет. И если для этого нужно будет свернуть горы, она свернет. Она может только надеяться, что он справляется, что у него все хорошо, что его дух не сломлен. Конечно не сломлен. Пока он сохраняет хладнокровие, она уверена — у него все в порядке. Люпин прав, Пожиратели не будут действовать, не сейчас, когда они лишились лидера. Они схватили Рона в отместку. Они знают, сколько он значит для Гарри (Гарри был единственной значимой фигурой для Темной стороны, остальные — не важны, может, даже для Ордена). С ним все будет в порядке, но план действий нужно придумать быстро, и никому нельзя терять голову. Она не должна терять голову, чтобы помочь ему и, черт побери, она не потеряет! Поэтому голодная, с прямой спиной, вздернутым подбородком и с помятым лицом она идет в триста шестую палату. Украдкой заглядывает в комнату и видит, что Драко не спит и смотрит на нее так, как будто ждал ее прихода. Сердце рвется и мечется в груди, волны адреналина прокатываются по рукам до кончиков пальцев. По крайней мере он жив, и здоров, и жив, и рядом. Гермиона стоит, уставившись на него. Наверное, он понимает, что ей это нужно, потому что не огрызается. Он вообще никак не реагирует. Просто смотрит на нее, изучает внешний вид и, видимо, догадывается, почему она похожа на развалину. Она чувствует себя ужасно глупо, хоть и не находит этому причин, почесывает затылок и входит в палату. Грудь снова стягивает узлом, чего она тоже не может объяснить, но вдруг ей хочется, чтобы Драко оказался тем мужчиной, к которому она могла бы подойти и обнять, и разреветься, и поделиться всеми до единой своими печалями и заботами, уткнувшись в его шею. — Привет. — Привет, — отвечает он. — Ну ты и козел, — фыркает Гермиона. Ей горько от того, что никто не рассказал ей про финальную битву, и поскольку Малфой промолчал в числе прочих, она злится на него, и ей нужно хоть как-то высказаться, пока чувство еще свежо. — М-да. Я, значит, лежу в госпитале, а твое маленькое черное сердечко позволяет оскорблять меня, ну-ну. Где твое сочувствие, Грейнджер? Слезы, причитания и вся прочая ерунда? — Видимо, только в твоем воображении, — собственный ответ вызывает у нее несмелую улыбку, на что Драко многозначительно на нее смотрит. Она неторопливо изучает его, с удовлетворением отмечая про себя, что соображает он ясно. Ладонь перевязана: судя по всему, сломал пальцы; на лице, справа под скулой разливается здоровенный синяк. Под носом черное пятно и синева по обе стороны от него. На грудь и живот в трех местах наложены повязки, две из них уже промокли от крови; правая рука перебинтована повыше локтя, а плечо блестит от мази. — Лишился большого пальца на ноге. — Врешь. — С чего бы мне врать о том, что потерял палец? — он смотрит на нее сердито. — Драко, как, черт побери, ты умудрился потерять палец на ноге? — Режущее заклинание. Повезло еще, что резануло по пальцу — оно попало в меня на бегу, мог бы и без ноги тут сейчас лежать. — Господи, — шепотом произносит Гермиона и неосознанно переводит взгляд туда, где под простыней покоятся его ступни. — Я думал, ты пойдешь проведать Поттера вместо меня, — говорит он после долгого молчания. Она заглядывает ему в глаза. Значит, он знает про Рона. Про Невилла, возможно, тоже знает. Хорошо, если так. Она считает, что Драко заслуживает знать о положении дел, но сама вряд ли смогла бы ему рассказать. — Меня пока не пускают к нему, — она снова переводит взгляд на его ступни. — А-а-а. Она торопится поскорее произнести следующую фразу, потому что параллельно в голове крутятся мысли, что он заслуживает услышать эти слова и в то же время — что лучше бы не произносить их вслух. — Я бы в любом случае пришла тебя навестить. Он отрывается от созерцания потолка и опускает глаза на Гермиону: — Я не сомневаюсь, что ты бы выкроила время, чтобы насладиться моими страданиями. Он правда считает, что это и есть настоящая причина или просто пытается направить разговор в другое русло, пока он не коснулся неловкой темы? Как бы то ни было, она без оглядки продолжает: — Я рада, что ты жив, Драко. Что не получил тяжких ранений. Он еще ненадолго задерживает на ней взгляд. Гермиона ждет ответа, и сердце колотится, как безумное. — С кем бы в таком случае ты потом спорила? — отвечает он, снова глядя в потолок. Какое-то время они оба молчат. Она прекрасно понимает, что ему сейчас так же неловко, как и ей, и нет сил для чувств и эмоций, с которыми непонятно как справляться, потому что сегодня здесь, в госпитале, и так достаточно всего, чего они не хотят признавать. — Да уж. Твой палец — это отличный повод для споров по меньшей мере на месяц. — А остальные так же страдают от твоей злобы, или я один удостаиваюсь подобной милости? — усмехается он, снова глядя на нее. — Скажем так, ты получаешь особое внимание. Малфой смотрит с хитрой ухмылкой, и Гермиона заливается краской, понимая двусмысленность своих слов. — Я не об этом! — Справедливо в обоих случаях. — Драко пожимает плечами, и улыбка на лице застывает; он закрывает глаза и тяжело выдыхает сквозь сжатые зубы. — Что такое? — Ничего. — Плечо? — Сказал же: ничего, — повторяет Малфой, глядя на нее со злостью, и осторожно опускает плечи. — Если тебе больно, почему не примешь зелья? — Может, потому что мне не больно? — Давай я позову целителя. — Нет, Грейнджер, блядь, не вздумай. — Почему? Драко, ты же... — Потому что мне не нравятся зелья. Из-за них у меня башка отключается, я нихрена не соображаю и не могу понять, что вокруг творится. — Тебе и не надо. Война закончилась. — Нет, не закончилась. — Я зову целителя, — Гермиона снова разворачивается к двери. — Я не стану принимать еще одно... Грейнджер. Грейнджер! Спустя каких-то три минуты его взгляд заволакивает дремой. Гермиона убирает челку с его глаз. — Тебе это было необходимо. — Когда я отсюда выберусь, волью в твою глотку болеутоляющие зелья. Будешь знать, каково это. — Если у меня будет болеть что-нибудь, я с радостью их приму. Какой же ты упрямый и твердолобый, просто невероятно. — Поверить не могу, что ты-таки позвала целителя. — Спи. — И не подумаю, бессердечная мымра, — он все же закрывает глаза, когда Гермиона пробегает кончиками пальцев по его векам, и оставляет закрытыми все время, пока она нежно гладит его лицо. Спустя некоторое время, проведенное в тишине, он едва-едва приоткрывает глаза. Взгляд затуманенный и уставший. Он медленно подносит руку к ее лицу, проводит костяшками по щеке, пальцем касается уголка губ. Она не ожидает проявления чуткости в этом жесте. Пусть это и не объятия, и не заверения шепотом о том, что все образуется, Драко — тот, кто проявляет его, и этого достаточно, потому что именно то, что ей нужно. Довольно скоро его дыхание выравнивается, губы приоткрываются. Она долго наблюдает за тем, как он спит, прежде чем встает и кладет на прикроватную тумбочку тяжелый зеленый перстень с гербом Малфоев, который нашла у озера в тот день, когда Драко покинул убежище.