The Fallout

День: 1436; Час: 15 — Не думаю, что вы понимаете. Или, как минимум, надеюсь, что не понимаете. Потому что отвратительно видеть кого-то настолько тупого на этой должности... — Гермиона, — шепчет Джастин, но она вырывает руку из его захвата и тычет в грудь аврора еще одним пальцем. — Вы забываетесь... — начинает аврор, или кто он там, но Гермиона прерывает его фальшивым смешком и еще одним чувствительным тычком в грудь. — А вы сумасшедший, если думаете, что я оставлю вас хоть на секунду, пока вы что-то с этим не сделаете. Внезапно мужчина хватает ее за руку, впиваясь пальцами настолько сильно, что кажется, будто кости треснут. — До сих пор остались те, кого нужно достать из чертовой грязи, больницы переполнены ранеными, морг забит. У нас... — Думаете, я не знаю, а? Я знаю это! Мои друзья погибли и сегодня, и вообще в этой идиотской войне! Те, кого я считаю семьей, в том морге, так что не смейте мне рассказывать, что мы потеряли! — Гермиона кричит так, что срывает голос, ее лицо искажается от эмоций, она плачет и злится на это. — Сэр, — пытается Джастин, чью руку на этот раз Гермиона не сбрасывает с плеча. — Во-первых, рекомендую ее отпустить, пока мы не позвали Люпина. Во-вторых, мы просим только собрать поисковую группу из тех, кто цел. Мы оба готовы стать добровольцами. Аврор отпускает Грейнджер и сжимает руку в кулак; на лице читается явное отвращение. — Все решения по миссиям передаются в порядке значимости. Если вам нужна поисковая команда, становитесь в огибающую коридоры Мунго очередь к Люпину. — Рон Уизли хороший человек. Он пожертвовал... — начинает Гермиона, ее руки трясутся. — Они все хорошие люди. Они все чем-то пожертвовали. Список пропавших очень длинный. Если он не способен вернуться и спасти нас всех, он будет ждать спасения вместе с нами. «Потому что он не Гарри Поттер», — думает она и злится от мрачности этой мысли, но ничего не может почувствовать, кроме пустоты. День: 1437; Час: 7 Целительница говорит, что Люпин приказал пока не рассказывать Гарри о Роне. По ее словам, статус всех внесенных ими в списки пропавших ему уже известен; Рон — исключение. Внесенных в списки. Гермиона думает, что целители утратили все эмоции из-за войны, которая настолько чудовищная, что ей хватает мощи прорваться через коридоры госпиталя со всей яростью льва. Рон дома, поправляется, и через пару недель совсем выздоровеет. Это их версия. Версия, которая будит в Гермионе желание одновременно кричать, блевать и сохранять хладнокровие. Состояние Гарри лучше, чем она ожидала. Левая рука перевязана, мелкие царапины тянутся вдоль лица от виска к подбородку, сломаны четыре пальца. Из-под ворота больничной рубахи виднеется нанесенный на тело оранжевый бальзам, мягким свечением просматривающийся через тонкий материал. Она почему-то представляет себе изувеченное лицо и изломанные руки, а потом понимает, что слишком долго живет со своими худшими страхами. Магия вылечит его за день или два, поэтому сейчас она больше переживает о его психическом здоровье. Он берет ее руку и не отпускает целый час; они сидят в тишине, оставив дыхание и шум снаружи комнаты. Он смотрит на потолок, потом на нее, прямо в глаза, и целых пятнадцать минут ей страшно моргать, словно боится, что если моргнет, он не найдет того, в чем нуждается. — Я тебя люблю, — первое, что он произносит, и ее глаза наполняются слезами от тяжести в груди. Она кивает несколько мгновений пока не чувствует, что голосовые связки заработают, если очень сильно постараться. — Гарри, я тоже тебя люблю. Так сильно тебя люблю. Он извиняется, что она не могла попасть к нему раньше, поскольку до середины этого дня он забывал предупредить, чтобы ее впустили. Говорит, пока не готов общаться о произошедшем, и она чувствует бессмысленную вспышку гнева. Она хочет знать, почему он не взял ее на битву, хотя всегда брал, почему в этот раз она оказалась для него недостаточно хороша. Но сейчас не время; она знает, еще долго им не удастся поделиться горечью потери, которую они разделяют сейчас. Он спрашивает о том, кого она навестила и как у них дела. Гермиона говорит, что помимо прочих виделась с Драко Малфоем, и когда демонстративно задирает подбородок в ожидании реакции Гарри, никак не ожидает такого ответа. Она говорит, что с Драко все хорошо, и взволнованно смотрит на внезапно ставшее отстраненным выражение лица Гарри перед тем, как он снова замолкает. Когда она уже касается ручки двери, собираясь уходить, он зовет: — Гермиона? — Да? — Если снова увидишь Малфоя, скажи, что мне жаль. — По поводу? Она удивленно качает головой, он качает своей, отказываясь отвечать. — Просто скажи ему. — Хорошо. День: 1437; Час: 10 — Гермиона, я знаю. Нашей организации больше нет, все в руинах. Нам даже не известно число жертв, или сколькие выживут после ранений, не говоря уже о том, где находятся остальные. — Нам все еще нужно найти Рона! И всех пропавших, конечно, тоже, и организовать похороны, и прочесать местность в поисках раненых, и остальное, я знаю. Но Рон где-то там, он ждет нас! Я по опыту знаю, каково это, и уверена, что его положение плачевнее моего. — Гермиона, Рон мне тоже не безразличен. Я знаю, что нам нужно сделать. Мы пытаемся перестроиться так быстро, как можно. И как только мы это сделаем, в моих планах создать поисковую группу для Рона и остальных... — Это я знаю! Ты меня не слушаешь! У нас достаточно людей, особенно сейчас, когда... — Гермиона! Мы собираем всех дееспособных и все имеющиеся ресурсы, чтобы сформировать несколько групп для поиска пропавших. Но на данный момент недостаточно тех, кто больше нигде не задействован, и мы не знаем его местоположение. Мы… — Тогда найди их, Люпин! Рон, возможно, умирает, а ты… ты... Гермиона замолкает из-за внезапно застывшего выражения на лице Люпина: гнев и что-то еще. Нечто другое, более глубокое и личное. Она не знает что — только чувствует. Он главный, он должен быть в этом лучшим, делать то, что необходимо. Но не может. Не может, потому все недостаточно хороши в этой войне. — Скажи, что мне делать. Я не могу просто сидеть. Люпин, пожалуйста, не заставляй меня, — шепчет Гермиона, и даже если она звучит сломленной, он чувствует то же самое. — Собери команду. Найди здоровых членов Ордена и авроров, которые ничем другим не заняты. Составь список и принеси мне. День: 1437; Час 14 Гарри спит, поэтому она навещает тех, с кем собиралась повидаться в этот день. Энтони, Тонкс, Анджелина и Эрни Макмиллан. Они веселее, чем она ожидала, и если бы Рон не пропал, а Невилл не погиб, она тоже могла бы почувствовать этот клочок надежды. Но она едва ли может успокоиться, не сейчас. Макгонагал уже уехала вместе с Джорджем, Молли Уизли и Хагридом. Гермиона перемещается в комнату к Драко, который бросает на нее свирепый взгляд сразу же, как она входит. Она ждет этого и не обращает внимания. — Как ты спал? — Мне снился олень, спаривающийся с рыбой, как ты думаешь я спал? Она кривит лицо. — Отвратительно. — Не у тебя одной богатое воображение. Хотя, это все ты виновата. — Малфой, не моя проблема, что у тебя порно-сны после приема лечебных зелий. — Все потому, что они дают мне слишком большую дозу. — Скажи не давать. — Я говорю. Гермиона оглядывает комнату в поисках стула, чтобы подставить его к кровати, но не находит. Она предполагает, что она единственная его посетительница. На прикроватной тумбочке нет открыток и конфет, и она понимает, что, скорее всего, так и есть. У Драко есть друзья, хотя, их скорее можно назвать приятелями, словно люди, с которыми он иногда разговаривает; она думает, что единственные, кто готов терпеть его характер — она и Невилл. Она, теперь только... она. — Полагаю, ты потерял кольцо, — Грейнджер кивает, он кивает в ответ, а она гадает, пользовался ли он хоть раз в своей жизни словом «спасибо». Молчание продолжается достаточно для того, чтобы она занервничала, поэтому произносит первую сформировавшуюся мысль, что приходит ей в голову. — Я видела Гарри прошлым вечером. Он передает, что ему жаль. Драко перестает стучать пальцем, на лице появляется выражение, которое она не может объяснить. — Вот как. — Да. Не знаю, о чем он сожалеет, но... — она замолкает, по его реакции понимая, что он знает. — О том, что не твое, блядь, дело, Грейнджер. А ты скажи Поттеру, — выплевывает он, — что мне не нужна его тупая жалость или чувство вины. Скажи ему. Гермиона удивленно хлопает глазами, когда внезапная вспышка ярости омрачает его лицо, и она понимает, что ей нужно обязательно разузнать все об этом у Гарри, когда увидится с ним позже. — Господи, ладно. Его челюсти сжимаются, на висках пульсирует вена; скрипя зубами, он поворачивается и смотрит на зашторенное окно. Окна комнаты Гарри выходят на задний двор больницы. Туда, куда не проберутся папарацци. Его же выходит прямо на фасад. Она понимает, что занавески у него всегда закрыты. Гермиона остается в его угрюмой компании еще какое-то время, пытается начать разговор. Но на все попытки он либо отвечает коротко и грубо, либо не отвечает вовсе. День: 1437; Час: 15 — Твой шрам исчез. — Что? Нет, он просто побледнел. Не отводя глаз от его лба, она осторожно приближается к кровати, пока не оказывается достаточно близко, чтобы удостовериться — шрам на самом деле есть. — Странно. — Мне кажется, это случилось, когда я убил его. Было похоже... словно я мог его чувствовать. Моя голова... разрывалась. Самая сильная боль, которую я когда-либо испытывал, она поставила меня на колени. Казалось, что я неизбежно умру. Что... что не смогу жить без части его внутри. Что весь тот параноидальный бред Грюма о крестраже во мне на самом деле правда. — Наверное, это было ужасно. — Да, Гермиона, ужасно. Я даже описать это не могу. Я потерял сознание, а когда очнулся, увидел Рона, лежащего в нескольких шагах в стороне. Я ждал, пока он пошевелится, чтобы убедиться, что он жив, именно из-за этого я не отключился снова. И когда он закрыл глаза, я тоже их закрыл, а потом очнулся здесь. В ее голове начинают вертеться мысли, и она не может не удивляться тому, почему они не забрали Гарри. А потом появляется всплеск ярости от того, что Люпин мог прикрыть смерть Рона историей о похищении, чтобы пощадить и ее чувства. Но нет, не мог. Ремус рассказал бы, когда она кричала на него. Он не стал бы давать ей ложную надежду. Внезапно она представляет Гарри и Рона на земле, в нескольких шагах друг от друга: промокшая от крови одежда, изнуренные дрожащие тела, они лежат, и ни один не может закрыть глаза, пока не убедится, что другой жив. Эта сцена — лучший способ охарактеризовать их в конце войны. — Ты выжил. Он кивает и выдыхает, скорее всего, еще не осознавая этого. Больше половины жизни он жил в нависающей тени Волдеморта, и с мыслью, что может погибнуть от той же палочки, что принесла смерть его матери и отцу. Гарри знает только опасность и угрозы, он так долго жил с ними или в ожидании их, что, возможно, даже меньше нее знает, как жить в мире. Они проводят время в разговорах ни о чем, и к тому времени, как Гарри спрашивает о состоянии остальных, она начинает нервничать. Она знает, почти уверена, что он поинтересуется Драко, и не понимает, что ей ответить. — Ты видела Малфоя? — Видела, — она задерживает дыхание. — Сказала ему? — Сказала. Гарри не спрашивает, что ответил Драко, ведь знает, что ответ не был приятным. Вместо этого он останавливает взгляд на исчезающих между зазорами занавесей лучах солнца и задумчиво молчит на протяжении нескольких ударов сердца. — Я убил Люциуса Малфоя, — теперь все сходится: его извинения, яростный ответ Драко. — Хорошо. Гарри слегка качает головой. — Он... схватил Рона. Думаю, Рон выронил палочку, и Малфой... пытал его. Этот шрам из-за него. На лице Рона. Ты видела? — Да, — обманывает она, и это ранит. — Со мной дрались два Пожирателя смерти, и еще один подходил слева. Я ничего не сделал. Рон стоял, опираясь о дерево, умирал, а я ничего не сделал. — Гарри, ты не мог. Если бы попытался, погиб сам еще до того, как остановил Люциуса. И Рон жив («Жив ли, жив?»), так что нет причины винить себя за то, чего даже не произошло. — Я знаю. Знаю. Поэтому не чувствую вины. Но чувствовал бы... если бы что-то произошло. — Но ты убил его. — Малфой… Драко Малфой. Я оглянулся и увидел его. Он держал палочку отца, его собственная палочка была направлена на Люциуса. Они о чем-то говорили, не знаю. Драко, его... рука дрожала. И я снова вспомнил Астрономическую башню, тогда было также. Малфой, стоящий перед тем, кого должен убить, но не способный этого сделать. Он не мог это сделать, я видел. — Поэтому ты убил его. — Да. Да, убил. Потому что не мог... не мог допустить, чтобы Малфой передумал. Не мог дать ему возможность решить, что он на это способен. Как может жить сын, убивший отца, неважно, кто на чьей стороне? И, Гермиона, я ни на секунду его не виню, потому что не уверен, что сам бы смог. Я не хотел, чтобы он жил с этим. — Это можно понять. — Просто... это должно что-то значить. Поднять палочку на собственного отца. Такое заставляет задуматься, насколько он сдался. В конце концов, ему не пришлось этого делать, но все же… Господи, Гермиона, его отец. Стоит напротив и ждет, пока тот убьет его. И какая разница, кто на какой стороне? В любом случае ты будешь чувствовать себя монстром. — Но ты убил его, Гарри. Ты не дал Драко это почувствовать. — И тем не менее, я… я убил его прямо на глазах у сына. И я знаю, каково это. Я понимаю, что значит, когда убивают отца, которого ты любишь несмотря ни на что. И вот он я. Я поступаю так с кем-то другим. — Гарри, у тебя не было выбора. — Я знаю! Знаю, что не было. Но от этого не легче. Потому что я убил его отца прямо у него на глазах! — Драко знал, что так нужно, Гарри. Он знал, и поэтому сам пытался это сделать. Раз уж на то пошло, он не столько зол на тебя, сколько благодарен за то, что избавил его от такой необходимости. — Я просто... — он качает головой. — После этого Малфой отвернулся, его тело содрогалось, он пытался сдержаться, но заплакал. Он не делал из этого спектакля, но я все равно смог рассмотреть его слезы. Потом он повернулся и… Он посмотрел прямо на меня. Гермиона, на меня. Клянусь богом, я никогда в жизни не чувствовал себя более виноватым. Я хотел плакать. Хотел блевать. Никогда прежде я не чувствовал себя так паршиво из-за вреда, нанесенного кому бы то ни было, а это был Люциус Малфой. — Гарри, ты сделал то, что должен был. Я уверена, он это понимает. Тебе не в чем себя винить. Люциус был ужасным, отвратительным человеком. — Я знаю, каким он был. Но... Я не уверен, что смогу когда-нибудь забыть то, как Драко на меня смотрел. Я проведу остаток жизни с воспоминанием о выражении его лица. — Если бы не ты, это сделал бы кто-нибудь другой. Ты поступил правильно. — Может быть, — шепчет он. — Да-да. Правильно. Но после было очень сложно. — Я верю, что правильные вещи всегда самые сложные. — А еще говорят, что Бог хочет, чтобы мы не были грешниками. Она улыбается, и он слабо улыбается ей в ответ, откидывается на подушки и с грустью смотрит на закрытое шторами окно. День: 1438; Час: 17 Гермиона не спит с тех пор, как покидает больничную палату Гарри, все время отдавая поискам людей, пока истощение не подкашивает ее. Она посещает три убежища и пять домов, и ей удается найти только семерых из пропавших, — один из которых вываливается из паба рядом с больницей, — когда она снова отправляется на поиски. Гарри готовится к выписке, Драко уже покинул больницу. Она не знает, как они планируют дальше скрывать новость о Роне. Она в белом доме, безучастно смотрит на абстрактную картину, которая до сих пор висит на том же месте, на которое она приклеила ее жвачкой. Кажется, что прошла целая вечность с того момента, как она рисовала ее вместе с Дином. Выглядит хуже, чем в воспоминаниях, хотя, возможно, это из-за осоловевшего и затуманенного взгляда... скорее всего нет. — Где мать Малфоя? Гермиона удивленно вскидывает голову, из-за ее состояния вопрос звучит глухо, словно издалека. — Я не знаю. — О. — Чжоу перебирает пальцами. — А что? — Я была в Малфой мэноре этим утром, Джасти и Энтони смотрели на что-то за окном. Я подошла и увидела Малфоя... Думаю, его отца хоронили на этой земле. Я слышала, он о чем-то договаривался со своими адвокатами и смотрителем, потому что Министерство предпочло бы оставить тело Люциуса гнить на поле боя. — Не сомневаюсь, — отвечает Гермиона, потому что хочет вернуться к разговору о Драко, а Чжоу долго молчит. — Он какое-то время просто стоял у могилы. Он был далеко, но до того, как я подошла к окну, Джастин и Энтони видели, как он что-то говорил. После он начал рыть землю... Я решила, что нам стоит остановить его. Знаешь, когда люди впадают во временное помешательство, теряя кого-то? И я подумала... Но он не делал этого. Просто выкопал маленькую ямку, а потом снова закопал. Джастин думает, что он передумал, а мне кажется, он что-то туда положил. — Странно. — Да, наверное. Но я размышляла, как ему, должно быть, тяжело. Его отец умер, зная о предательстве сына. В смысле... мы же не в курсе, каким был Люциус Малфой. Плохой человек, да, но был ли он хорошим семьянином и как сильно любил Драко. Понимаешь? Гермиона кивает и тихо соглашается, видя, что Чжоу не смотрит на нее, вместо этого ковыряясь вилкой в рыбе. Она гадает, когда люди внезапно начали интересоваться Драко. Гарри, Чжоу и все остальные вдруг начали беспокоиться о нем сейчас, хотя раньше он их вообще никак не волновал. А, может быть, просто Гермиона такой человек. Она всегда видела гуманность там, где другим требовалось время. — Он один, — пожимает плечами Чжоу. — Отец мертв, друзья мертвы или в Азкабане. Я видела его одиночество, когда смотрела на него, стоящего у могилы отца, оно никуда не исчезло, когда он уходил. Потому что он сам все понимает. «У него есть я», — мысль пронзает сознание, и Гермиона делает все, чтобы удивление не отразилось на лице. — Мне просто интересно, где его мать. Прячется, уехала, или еще что. Я не знаю. Это... так грустно. День: 1438; Час: 18 На главной странице в газете большими жирными буквами написано «Победа!». Ниже фотография Гарри в просвете между стеной охранников, когда он идет к точке аппарации в Святого Мунго. Он коротко кивает фотографу прежде, чем охранник закрывает обзор, опуская камеру. Картинка двигается вниз, к ногам, стенам, снова к лицу охранника, и все начинается сначала. Гермиона вырывает из газеты две страницы, на которых написана статья, аккуратно складывает и кладет в сумку. Когда она доберется до площади Гриммо, спрячет ее в свой чемодан как воспоминание. Она считает, что держать при себе все хорошее очень важно. Совершенно измотанная, она заваливается на кровать, не чувствуя ног. Она проснется через три часа, когда прозвонит будильник, и найдет Рона. Даже если придется сделать все самой… она не собирается больше ждать ни единой секунды, которую ощущает подобно целому году, наполненному безумием. День: 1439; Час: 8 Люпин и Макгонагалл созывают собрание в Министерстве, они невозмутимо стоят посреди зала для заседаний, обсуждают «последнюю битву», которая едва ли была последней, и сообщают всем о необходимости вернуться туда, где они были до этой битвы — в убежища. В воздухе царит разочарование, но оно не перекрывает ощущения победы и спасения, которые распространились вместе с новостями. Прежде чем праздновать, нужно поймать оставшихся Пожирателей смерти, пока они не ранили еще больше людей и не сотворили нового Темного Лорда. Их победа — еще не свершившийся факт. Люпин уверен, они могут всего ожидать, потому что Пожиратели будут мстить. Лица Люпина и Макгонагалл кажутся более суровыми, и Гермиона не знает: то ли дело в том, что после смерти Грюма они заняли его позицию, то ли в самой войне. Гермиона возвращается в убежище, замечая отсутствие некоторых людей на собрании (включая Гарри и Драко), и сравнивает ликование в начале встречи и усталость, с которой они покидают зал. Гермиона уходит с собрания с тем же чувством, с которым на него пришла, потому что услышала именно то, о чем Драко постоянно говорит ей.