The Fallout

День: 1442; Час: 8 Гермиона раздраженно взбивает яйца, потому что Лаванда уже долгое время не отводит от нее взгляда. — Что?! — Как думаешь, мы создаем историю? — Что? — переспрашивает Гермиона и поднимает на нее взгляд. Ей неудобно от того, что настолько раздражена, но она проснулась рано утром от ужасной головной боли, ощущая себя, словно после похмелья, хотя уже и не вспомнит, когда в последний раз пила алкоголь. В основном в этом виноваты Джастин и Симус, последние минут двадцать кричащие друг другу что-то о квиддиче. Конечно, речь шла не о самой игре; это было похоже на то, как несколько минут назад Драко пошел принять душ вместо того, чтобы выслушивать ее вопли о блинчиках. Чтобы избежать больших проблем, все они концентрируются на маленьких — это называется психологической адаптацией, и Гермиона уверена, что никого из них нельзя в этом винить. За исключением Джастина и Симуса, конечно, потому что ее голова готова взорваться. — Что мы сотворили. В смысле, война останется в истории... Гарри уж точно. Может, Рон. Ты думаешь, мы тоже сможем? — Лаванда даже не замолкает на достаточно долгое время, чтобы Гермиона выдохнула, прежде чем снова заговорить. — Я думала о Хогвартсе и уроках истории. Чтение о жизни мертвых людей... я это ненавидела. — Это не просто истории о мертвых людях, Лаванда. История творится людьми, которые свершали великие дела... неважно великое добро или великое зло — великие вещи, которые каким-то образом сформировали мир таким, каким мы знаем его сейчас. Это важно знать. — Почему? Я все еще думаю... обо всем этом. Понимаешь, это будут просто истории в учебниках, которые ненавидят студенты. — Тогда почему тебя волнует, будет ли там твое имя? — Не знаю. Ну... просто, знаешь, чтобы попасть в список признанных? Если кто-то будет говорить об этих событиях, думаю, что будут обсуждать каждого из нас. Гермиона короткими обломанными ногтями обдирает кутикулу. — Наши жертвы важны только для нас, Лав. Никто не сможет сохранить на бумаге все то, что мы потеряли. Даже если бы это удалось, люди бы нас не поняли. Не так, как мы. Это не имеет значения. Мы знаем, что это было, и что мы... — Ты только что сказала, что это важно... — Важен результат. Главные события, которые привели нас к нему, — важны. Люди должны узнать, что мы боролись, знать, что были те, кто встретил войну лицом к лицу, вот что важно, а не списки имен. Мне все равно, укажут ли меня в какой-нибудь сноске или вообще забудут, я знаю, что отдала и что получила взамен, этого мне достаточно. — Так ты считаешь, что мы неважны? — Не для книг по истории, нет. Но это не имеет значения, разве ты не видишь? История будет помнить нас как Орден, и Министерство, и храбрых воинов. История будет помнить нас, потому что это мы пожертвовали ради важного результата. Не имеет значения, перечислят все наши имена, чтобы люди могли их увидеть и подумать, насколько длинный этот чертов список. Они просто будут знать, что события в конце главы вызваны длинным списком участников. Но речь никогда не шла о создании истории, Лаванда. Все дело в изменении будущего. — Ну, думаю, людям должно быть не все равно настолько, чтобы они прочитали список полностью, а потом... — начинает Лаванда с искаженным от раздражения лицом, которое только усиливается, когда ее обрывает смех. — Разве не ты только что жаловалась, как в школе ненавидела читать истории мертвых людей? — Драко бросает на нее сердитый взгляд: у него на лбу написано, что он считает ее лицемеркой. — Что ты делаешь? Тебе нужен стакан? — Грейнджер не дает Лаванде ответить, указывая на Малфоя, держащего кувшин с апельсиновым соком. Он приподнимает бровь и, развернувшись, уходит прочь. Гермиона и Лаванда смотрят ему вслед. День: 1442; Час: 15 Они обнаруживают останки дома: дерево все еще тлеет под расползающимся огнем, дым затмевает небо. Ветви деревьев кланяются им, тяжелые от пепла и почек, предвещающих скорую весну. Никто не может выкинуть из головы вопрос — знали ли они, что за ними идут. День: 1442; Час: 21 — Тебя это правда не беспокоит? — внезапно раздается голос Драко, и она подпрыгивает, потому что даже не знала, что он находится в кухне. Гермиона слишком занята, уставившись на кувшин апельсинового сока и удивляясь, почему он вернул его. «Блин!» — Что? — с другой стороны, она сомневается, что у нее есть возможность поговорить о его микробах. — Поттера будут восхвалять в истории, словно он единолично выиграл войну. — Он это заслужил. — А мы нет? Наконец она отворачивается от холодильника; вопросы о ревности так и крутятся на языке, но она проглатывает их. Она не поднимет эту тему, потому что не думает, что Драко заслуживает подобного. — Гарри прожил всю жизнь с мыслью об этом, как о своей неизбежной судьбе. Он многим пожертвовал... — Ага, живя с Уизли в каком-то уютном месте, пока каждая шишка в Министерстве и Ордене лижет ему задницу и… — Не смей отнимать у него то, через что он прошел и что сделал. Если бы Гарри не смог убить Волдеморта, мы бы проиграли, независимо от того, что мы… — Да если бы мы до этого годы не сражались, Поттер был бы мертв вместе с… — В отличие от нас, у Гарри не было выбора! Он... — Ни у кого не было выбора! Все затянутые в эту чертову войну оказались здесь, потому что у них не было другого выбора! Будь это потому, что они знали — мир покатится в ад вместе с их жизнями, или потому, что они пытались гарантировать выживание своих друзей, семьи или самих себя, ни у кого не было выбора. — Это ложь! Каж... — Черт, ты настолько тупая! Неужели не понимаешь, какую ерунду несешь! Я все думаю, не относишься ли ты к тем лжецам, которые могут убедить в своих словах только самих себя! — О чем ты? — восклицает Гермиона, вскидывая руки. — Все то дерьмо, что ты скормила Браун. Я знаю о твоем великом благородном поступке, Грейнджер, и… — Это была правда! — Чушь собачья! Чушь. Собачья. Ты отказалась от всего, что имела в прошлой жизни, чтобы участвовать в этой войне, и при такой жертве хочешь, чтобы о ней помнили. Каждый человек в мире хочет, чтобы его хоть за что-то запомнили, а также... — Не притворяйся, что знаешь меня! Даже. Не. Смей. Потому что, если бы ты хоть немного меня знал, то понял бы, что я не хочу, чтобы меня помнили из-за этого! Я хочу, чтобы меня помнили не за убийства людей, а… — Ой, да брось, и… — …за то, что улучшило общество и не было достигнуто насильственными средствами, но… — ...спустись с небес на землю, ты обязательно выбираешь нравственно верный путь, вот только всегда зарываешь голову в песок… — ...не то чтобы я не гордилась тем, что сражалась изо всех сил, но мне не нужно… — ...нравится тебе это или нет, это должно было быть сделано, всегда должно было быть сделано. Люди узнают об этом, когда… — ... некое подобие выбора. У тебя был выбор, и ты решил... — ... ты вместе с… У меня никогда не было выбора! Ни у кого не было! Почему тебе так трудно понять... — ...точно так же, как и я, и Невилл, и Рон, и… — ...все в нашей жизни формирует нас и приводит к пути, который мы, в конечном счете, выбираем. Я говорю о выживании, я говорю о лучшем варианте. И никому от этого не убежать, если побег означает потерю самого важного для... — ...ладно, возможно, у Гарри и был выбор, хотя он и был весьма сомнительным. Не мог же он стоять, ничего не делая, пока люди умирают? Это не в его характере, и… — Точно! Точно, черт возьми! Поттер не собирался позволять людям умирать из-за его характера, из-за того, кем он был и как он себя чувствовал, потому что у него не было выбора... — ...это именно то, что я пыталась сказать! — Ты... — Господи, Драко! Ты… такой!.. — кричит Гермиона, или рычит, или что-то среднее, и захлопывает дверцу холодильника. Внутри что-то падает, разбивается, но она слишком зла и просто уходит, не беспокоясь о возможном беспорядке. Она делает несколько шагов в гостиную прежде, чем Малфой хватает ее за руку и дергает назад с такой силой, что она ощущает боль, заставляющую задуматься, не вывихнул ли он ей плечо. Она спотыкается, и падает на него, и вырывается, освобождаясь от захвата так же быстро, как оказалась в нем. — Почему, черт возьми, для тебя все всегда сводится к Поттеру? — кричит Драко настолько громко, что она вздрагивает. — Что? — Она не знает, почему шепчет, или почему так медленно поворачивается и смотрит ему в лицо. — То же самое, что я пытался рассказать тебе о каждом, участвующем в этой войне, но до тебя не доходит, пока я не скажу, что это имеет прямое отношение к Поттеру. Как будто все остальные не так важны. — Я никогда этого не говорила! Я никогда даже... — Нет, говорила. Говорила тысячи раз! Это сквозит во всем, что ты делаешь! Тебе все равно, если никого не назовут среди помогавших завоевать победу, пока в списке значится Поттер. У Поттера не было выбора, у всех нас он был. У Поттера... — Заткнись. — Нет, пожалуй, не стану. Только благодаря Поттеру мы выиграли, а все сделанное нами вообще не имело значения. Но это Поттер не выбрал тебя, чтобы отправиться с ним за крестражами, Поттер выстроил всю эту сомнительную херню, которая засела у тебя в голове: ты недостаточно хороша, или недостаточно достойна, или недостаточно отдала, чтобы заработать место в чертовом списке… — Ты не знаешь, о чем говоришь! — Она вырывается из его объятий, когда замечает, что Малфой все еще удерживает ее за руку, встречается с его взглядом, но сейчас он кажется намного жестче. — Я точно знаю, о чем говорю, и я точно знаю, кто ты, Грейнджер, несмотря на то, что ты так не считаешь, — позже она подумает о его словах, вспомнит и почувствует себя скверно. — Вот только я не Поттер, поэтому не должен этого знать. — Ты не в своем уме! Ты знаешь меня так же хорошо, как Гарри, и, возможно... — Она замолкает. Знает ли он? Он насмехается над ней. — Возможно, тебе самой стоит начать судить о собственной ценности, а не полагаться на мнение Поттера. — Это... — Я знаю реальную причину, по которой тебя не волнует упоминание в истории. Я знаю, что ты тоже ее знаешь. Тебе не стыдно за свое участие в этой войне, не притворяйся. Тебе стыдно, потому что ты сделала недостаточно. Но Поттер? Поттера должно быть достаточно, поэтому он должен получить свою заглавную строчку. — Я... — Ты сражалась всю войну, чтобы доказать другой стороне — ты достойна. Почему все по-другому, когда дело касается твоих друзей, Грейнджер? Что с тобой не так? Гермиона смотрит на него, губы дрожат, и она отпихивает его. Она ударяет ладонями по его груди и толкает всем весом, а затем повторяет снова. На этот раз, когда она уходит, он не идет за ней. День: 1443; Час: 13 — Это уже слишком! — Да ладно, — мрачно бормочет Симус, уставившись на дом, охваченный злобным горячим пламенем, отражающемся на их лицах. — Как будто они знают наш следующий шаг еще до того, как мы его сделаем. Они идут впереди нас, — Лаванда тяжело вздыхает и выдергает ногу из грязи, в которой увязла. Гермиона задумывается над словами Лаванды, поворачиваясь, чтобы посмотреть на Гарольда, и с удивлением обнаруживает, что Малфой уже уставился на него. Война делает тебя параноиком — Драко уж точно. Гарольд новичок, поэтому в отношении него вопрос доверия стоит остро, тем более войне свойственно создавать шпионов и слабые звенья. Драко отводит взгляд прежде, чем Гарольд его замечает, а Гермиона вынуждена неуклюже опустить глаза на обувь Малфоя, хлюпающего по грязи. — Пойдем. День: 1443; Час: 19 — Наверное, мне жаль. Драко с совершенно незаинтересованным видом приподнимает брови, и она читает на его лице: сейчас будет интересно. Еще она понимает, что стоит, надменно задрав нос, и скорее выглядит как та, кто ожидает извинений, а не собирается их принести. Возможно, это так. — Мне не стоило так себя вести. Я понимаю, что у меня проблемы… когда дело касается Гарри. — Он слегка ухмыляется, и Гермиона бросает на него хмурый взгляд. — Нужно долгое время, чтобы снова найти себя, когда утрачено все, что было привычно… уверена, ты сам все знаешь. И даже в большей степени. — Грейнджер, ты пила? — Она сердито смотрит в ответ, перебирая пальцы, и распрямляет ссутулившиеся плечи. Позже она задумается, было ли ее испорченное настроение его целью — к себе он не особо добр, и ему неловко от ее эмоциональности. — Ты же знаешь меня, Драко. Значит мне не нужно рассказывать, что я не пригласила Гарри присоединиться к нам не только из-за требуемого на выздоровление времени. Я могу быть жалкой, возможно. Я злопамятна. И, наверное... хочу, чтобы он почувствовал, каково это. Господи, звучит ужасно. — Не волнуйся, Грейнджер. Я хорошо знаком с твоими темными сторонами. — Он ведет себя так, как будто три строчки на пергаменте написаны на секретном коде, который он пытается разгадать. Она знает это потому, что он уделяет тексту пристальное внимание, хотя не хочет подавать виду. — Я знаю, — шепчет она и немного удивляется, когда за словами не следует стыд. Возможно, потому что он никогда не заставлял ее чувствовать, что это было чем-то постыдным. — Думаю, с большинством из них. Но есть еще одна причина, по которой я ничего не сказала Гарри — я даже не подумала об этом в тот момент, только позже. Потому что отсутствие или наличие ребят в моей жизни не определяет меня как личность. Я люблю их, но теперь они понятия не имеют, кто я такая. Поэтому... только после ухода я осознала, что даже не рассматривала вариант позвать Гарри. — И ты не судишь о своей ценности по тому, что о тебе думает Поттер? — Драко приподнимает бровь и откидывается назад, уставившись на нее и отказываясь от какого-либо притворства. — Разве мы все не судим о нашей ценности по тому, что думают о нас наши друзья и семья? Как мы относимся к другим людям? — Я бы давно себя заавадил, — протягивает Драко, и Гермиона смеется, хотя понятия не имеет, как можно находить эту мысль смешной. Она радуется его небольшой улыбке, но склоняет голову, чтобы все же отвоевать свою точку зрения. — Большая часть меня принимает во внимание то, что друзья считают ценным во мне, я признаю это и не знаю, изменится ли это когда-нибудь. Но есть другая часть меня, которая, несмотря ни на что, гордится тем, кто я есть. Я несмотря ни на что — вот почему я «властная», когда это никому не нравится, или, например, почему я была умной, когда это было не круто. — Разумеется, у тебя никогда не было проблем ни с одним из этих качеств. — Он ухмыляется, и она в качестве наказания бросает в него пакет с попкорном, разбрасывая хлопья по всему дивану и его бедрам. Она недовольно кряхтит, когда Драко берет пригоршню попкорна и смеется, глядя на нее. — Я видела, как Гарри учился в школе. Могу лишь представить, насколько трудно ему было во время войны. Гарри из тех людей, которые читают список жертв и винят себя за каждую, ты должен это понять. Повзрослев, мы с Роном просто знали, что станем его напарниками. Потребовалось много времени, чтобы свыкнуться с мыслью об этом. — Ты до сих пор не свыклась с этим, Грейнджер. — Может быть. Но я понимаю, что мы все сыграли свою роль, и, возможно, мы сражались больше, чем он. Но Гарри всегда выкладывался не меньше, чем кто-либо другой из участвовавших в этой войне. Он заслуживает... — Я никогда не утверждал обратного. Гермиона пожимает плечами, подходя к Драко, пока тот жует попкорн. Малфой смотрит на нее с прищуром, когда она приближается, замечая, как он крепче сжимает пакет. — Хочу, чтобы ты знал, что я была честна, когда сказала, что мне наплевать на историю. Я хочу участвовать в построении будущего, и здесь я оставлю свое имя. — Освободишь домовых эльфов, уедешь волонтером в Африку, будешь управлять Министерством, усыновишь больных детей, изобретешь лекарство от безумия и еще от не менее тридцати пяти болезней — и все за первые десять лет? Она широко улыбается. — Ты так хорошо меня знаешь, — она считает, что важно повторить эти слова, потому что до сих пор ощущает вину за брошенное обвинение о том, что это не так. Он хмыкает и закидывает руку с попкорном за голову, когда Грейнджер делает быстрый бросок за пакетом. Она падает вперед и поднимает руку, чтобы поймать равновесие, упираясь ему в лоб, быстро поднимает ногу и ставит у его бедра, привстает и тянется к его поднятой руке. Он снова смеется и опускает руку, и она рычит в ответ. — У тебя навязчивая идея относительно закусок. Одному Богу известно, сколько раз мы оказывались в одной и той же… Она на мгновение замирает, потому что он упоминает маггловскую веру, и улыбается, потому что знает — это из-за нее. — Думаю, будет справедливо сказать, что у нас обоих навязчивая идея. — Нет, я люблю закуски, а ты ради них нападаешь. — Попытки ухватить его за руку тщетны. — Что касается одержимости, я верю, что ты... — Драко, да ладно, это последний, и я… — Прости, но разве я произвожу впечатление человека, готового сдаться под давлением твоей задницы... — Ты все отдашь мне... — ...или угроз? — Малфо-о-ой. — Ты... ты только простонала? — Нет, — она краснеет, падает на диван рядом с ним и наблюдает, как он перекладывает пакет с попкорном в другую руку, убирая от нее подальше. — Я никогда не слышал, чтобы ты прежде стонала, — он кажется совершенно удивленным. — Ну, кроме... — Заткнись. Но в голову уже пришла идея, поэтому он бросает на нее дерзкий взгляд, который всегда сбивает дыхание. — Знаешь, ты можешь постараться и вернуть попкорн. Гермиона быстро смекает, что к чему, потому всегда удачна с моментальными планами. — Да неужели? Он упирается языком в щеку, когда она усаживается ему на колени, и в его глазах она видит легкомыслие, которому всегда рада. — Уверен, ты что-нибудь придумаешь. — И чего ты хочешь? — спрашивая, она краснеет, и с этим ничего не поделать; проводит руками по его груди, плечам. — Не уверен, — он притворяется незаинтересованным и вздыхает со скучающим видом, но проводит ладонью по ее бедру в манере, совершенно не соответствующей поведению. Она не привыкла к такого рода игривости, поэтому склоняет голову к его шее и произносит: — Уверена, у тебя уже есть что-то на уме. Она целует его челюсть, оставляя горячую дорожку поцелуев, смещается к уху и ненавидит свое дыхание, слишком скоро ставшее таким быстрым. Он приподнимает бедра в ответ, и она может поклясться, что при поцелуях чувствует, как его сердцебиение набирает темп. Возможно, она не единственная, кого так легко поразить. Он поднимает руки к ее бедрам, склоняется к плечу, и Гермиона почти отступает от своего плана. Хотя сейчас это стало делом принципа, поэтому она скользит ладонями по его рукам, слышит шуршание зажатого в левой руке пакета. Она уже готова вырвать у него попкорн, когда Малфой отодвигает подушку и склоняет голову, заставляя Гермиону отодвинуться. Она чувствует, как сердце колотится сильнее под его взглядом; правой рукой он берет ее за подбородок и притягивает для поцелуя. Он ласкает ее языком, и когда она, кажется, доходит до края, он нападает на нее с удвоенной силой — Гермиона забывает о попкорне. Она отпускает его руки, подлазит под край рубашки, и он, бросив пакет на пол, обнимает ее. Она как раз собирается предложить перебраться в спальню, когда чувствует улыбку на его губах. Малфой отстраняется, и Гермиона замирает. — Я выиграл, — выдыхает он и пытается снова ее поцеловать, но на этот раз она не дается. — Что? — Отвлечь меня обещанием секса, чтобы получить попкорн? Я мог бы сказать, что ты отлично сыграла, дорогая, но это не так. Гермиона прищуривается, уверенная, что могла бы поджать губы, да только они припухли от поцелуев и не произведут должного эффекта. Малфой смеется, большим пальцем касаясь ее скулы настолько нежным движением, что она прекращает злиться на него. Она думает, что это может оказаться чем-то опасным. Какое-то чувство заставляет ее отвлечься от темно-серых глаз Малфоя и посмотреть в сторону. Подавляя зевок, Лаванда тихо входит в комнату, не отрывая глаз от белобрысой головы Драко. Гермиона уверена, что ее сердце и дыхание останавливаются, но она этого не ощущает явно. Мир странным образом оказывается не в фокусе, и хотя тысячи мыслей кружат в ее сознании, она остается неподвижной и молчаливой. — Драко, у тебя есть планы завтрашней миссии? Драко напрягается всем телом, и Гермиона думает, что уже слишком поздно как-то реагировать. — Зачем тебе? Лаванда продолжает идти по комнате, как будто все совершенно нормально. Как будто обнаружить Гермиону Грейнджер, сидящую на коленях у Драко Малфоя, — то, с чем она сталкивается каждый день. У Гермионы все плывет перед глазами, и она понимает, — потому что знакома с этим достаточно хорошо, — что впала в полномасштабный режим паники. Ее пальцы дрожат на плечах Драко, он отводит руку от ее лица, но другой все еще обнимает, и Гермиона не знает почему. Хотя уже слишком поздно придумывать оправдания: «я осматривала его зубы», «я пыталась поэкспериментировать с обивкой», «я настолько разозлилась, что даже не осознаю, где нахожусь... о, да я же на Драко Малфое». — Гермиона. — Она отрывается от своих мыслей, чтобы сосредоточиться на Драко, который, должно быть, читает дикий взгляд на ее лице, потому что редко произносит ее имя. Она чувствует на бедре небольшое давление от его руки, которое дает ей понять, что пора подняться с его колен. — Точно, — она ​​практически выдавливает из себя это слово и встает на онемевшие ноги, Драко по-прежнему смотрит на нее этим непостижимым взглядом. — Так что? Можем мы с Гарольдом посмотреть на них, или ты собираешься все оставить при себе? Знаешь, у нас есть право... извини, что прерываю, Гермиона... но у нас есть право увидеть планы... Лаванда замолкает, когда Гермиона каким-то образом добирается до своей спальни. Она закрывает глаза и прислоняется к двери, пытаясь взять под контроль сбившееся дыхание и успокоить разум, чтобы вернуть возможность думать. Этой ночью Драко не приходит. День: 1444; Час: 11 — Какого черта ты такая дерганая? Гермиона подпрыгивает, проливает на руку горячий чай и шипит сквозь зубы: — Ч-что? Прошлой ночью она спит всего два часа и двенадцать минут. Вероятно, даже меньше, но часы показывают 3:55, когда она в последний раз закрывает глаза, и, хотя ей требуется некоторое время, чтобы заснуть, она считает прошедшие двенадцать минут как сон. Иногда она лжет себе о том, сколько спит, опираясь на теорию о «мысли, управляющей материей», пытаясь убедить себя, что допустимо весь день продремать на столе, пуская слюни. Ей требуется некоторое время, чтобы успокоиться, чтобы начать обдумывать произошедшее. Затем, поскольку ее аналитический ум имеет привычку постоянно работать, она раскладывает на части каждое мгновение и оценивает их, пока голова не начинает болеть. Отсутствие реакции у Драко и Лаванды означает, что никому не было до этого дела. Правда, Гермиона была слишком взволнована, чтобы заметить, как Лаванда внутренне чуть ли не прыгала от радости из-за самой большой сплетни, которая произошла с тех пор, как... Гермиона даже не знает, с каких пор. Драко напрягается, но по крикам, доносящимся из-за двери ее спальни, Гермиона обнаруживает, что реакция больше связана с разыгравшейся паранойей Малфоя из-за того, что Гарольд запросил планы. Около 9:27 утра у Гермионы случается озарение. Разбирая язык тела и обдумывая способы заставить Лаванду молчать, она внезапно спрашивает себя: почему ей не все равно. У Рона случится сердечный приступ, Гарри может умереть от шока, а шепот слухов и жестоких слов будет преследовать ее одному богу известно, как долго. Гермиона понимает, что нет особой причины держать их отношения в секрете. Драко ведь не Пожиратель смерти или того хуже, а если бы это было так, то между ними ничего бы не началось. После этого озарения она понимает слова Драко, которые теперь словно ударяют ее под дых. Она понимает, что единственная причина, по которой она скрывалась ото всех, состоит в том, что она хочет избежать осуждения, нападок и снижения своей ценности. Является ли это тем, о чем он говорит так долго? Более того, вина, такая же темная и безобразная, как ненависть на поле битвы, захлестывает ее своим предположением — вероятно, Драко думает, что ей стыдно за него. Почему бы и нет? Она скрывает тот факт, что из всех людей именно он является ее... любовником, из-за последствий общения с ним. Потому что отношения с ним уменьшают ее ценность, и насколько ужасно ему так думать. Знать об этом для нее не менее ужасно. В самом начале ей было стыдно. Тогда сокрытие являлось нормой, и было намного проще хранить секрет, чем разбираться с реакциями на подобное известие. Ей было о чем беспокоиться, не говоря уже о защите своей репутации. Защите его. Это служило ей оправданием даже после того, как одной из ночей она увидела его реакцию на чье-то присутствие за дверью. Гермиона пыталась проигнорировать ее, чтобы выстроить линию логических оправданий. Но теперь, когда она действительно позволяет себе обдумать всю ситуацию, чувствует себя отвратительно. Вина отягощается в большей степени мыслью о том, что он знает, насколько она заботится о собственной ценности, чем о том, что случится, когда об этом узнают другие люди. В 10:02 ей становится все равно. Ну и что, если другие узнают. Все бы узнали, что у нее сексуальные отношения с кем-то, кто не является ее парнем. Все бы узнали, что это Драко Малфой — уважаемый, пугающий и ненавистный Малфой. Шепот и взгляды, которые взрывались за спиной Лаванды, теперь будут раздаваться позади нее. Но Гермиона сталкивалась с Пожирателями, войной, убийствами и смертью своих друзей. Все бледнеет в сравнении с этим. Она не боится. Просто дергается, как и замечает Лаванда. — Ты из-за вчерашнего? — шепчет Лаванда, и Гермиона поднимает глаза, удивляясь ее осторожности. Гермиона не знает, как люди отреагируют и что скажут. Она нервничает, потому что для того, чтобы злиться, кто-то должен сказать что-то резкое. — Да. — Гермиона, — смеется Лаванда, кусает блинчик и качает головой. — Разве есть разница, увидели вас люди или просто знают о вас? — Что? — по утрам она плохо соображает. Ладно, только когда чувствует неуверенность. — Ты уже знала? Лаванда смотрит на нее, как будто Гермиона играет в какую-то игру, а затем, словно Гермиона сама наивность. Гермиона обижается. — Как я могла этого не знать? Ты замечаешь, как часто я нахожусь в одном с вами доме? Между вами вечно вибрирует сексуальное напряжение, так что, пожалуйста… и ты понимаешь, насколько громко вы себя порой ведете? Эти звуки ни с чем не спутать. Гермиона широко распахивает глаза и моргает, глядя на чашку чая; ее лицо горит, а тело кажется неуклюжим. — Так что, все знают? — Без понятия. На самом деле никто не говорит об этом. Всем и так хватает, о чем беспокоиться. — Никто ничего не говорит? — Гермиона поднимает голову, недоверчиво изогнув бровь. Лаванда смотрит на нее слишком долго, прежде чем опускает взгляд на завтрак и пожимает плечами. — Ничего важного, Гермиона. Ничего, что имеет значение. — Ох. — Даже так. — Давно ты знаешь? — Мерлин... год? Может быть, больше, а может, и меньше. Однажды ночью я услышала скрип твоей кровати и… ладно, я шпионила, тем более больше ни у кого нет таких белых волос, так что вариантов, кто вышел от тебя позже той ночью, не оставалось. — Год? — Она знала так долго, и кто-то еще знал, а Гермиона даже не подозревала? Это все уже давно не новости. Господи. — Признаюсь, я не думала, что ты выберешь Драко. Я считала, что ты найдешь более... ну, знаешь. И я уже пробовала... — Гермиона настолько быстро подняла голову и уставилась на Лаванду таким пронзительным взглядом, что та немедленно замолкает и встает со ступа. Пусть Лаванда лицемерна и называют ее как угодно, но последнее, что Гермиона хочет услышать от нее — рассказы о ее былых связях с Драко. По выражению лица Лаванды она запоздало понимает, что, возможно, своей жесткой реакцией выдала что-то лишнее. — Гермиона, — шепчет Лаванда, и Грейнджер краснеет, опускает голову и делает глубокий вдох. — Все в порядке. Такое случается, понимаешь? И… кого это вообще волнует. — Верно. — Война скоро закончится, и мы все будем жить дальше, забудем о глупостях, которые произошли здесь. Малфой, вероятно, исчезнет, ​ мы с Гарольдом поженимся, а ты возобновишь общение с Гарри и Роном. Все вернется… к нормальному состоянию. Гермиона не замечает, что перестает дышать, пока Лаванда не нарушает затяжную тишину на кухне. Даже если ее голос звучит достаточно громко, Лаванда делает вид, что не слышит его. — Верно.