The Fallout

День: 1445; Час: 16 Гарольд с перепачканными поцелуями Лаванды щеками уходит с наступлением сумерек, унося записку для Гарри. День: 1446; Час: 8 — Думаешь, он вернется? — Драко спрашивает таким тоном, словно уступка в пользу любопытства ранит язык. — Гарольд? — Да, единственный и неповторимый, кто точно знает, что должен вернуться. Гермионе нужно на мгновение задуматься, потому что она ест круассан, который никогда не будет на вкус как у ее бабушки, но все равно напоминает ей о той. И о доме, и о весеннем утре, и о запахе выпечки, который задерживался на кухне даже после того, как все ложились спать. — Я написала Гарри, чем мы занимаемся. Я написала, что не позвала его, потому что хотела, чтобы он полностью исцелился. — Письмо с извинениями... — Нет, я не извинялась. Драко перестает жевать, но не сводит глаз с телевизора. Она знает, что он не обращает внимания на трансляцию... он не понимает мультфильмы и в течение последних пяти минут с недоверием смотрит на желтую губку на экране. — Тебя это волнует? — из-за любопытства ей тяжело держать язык за зубами. — Меня не касается то, что ты можешь почувствовать необходимость извиниться перед Поттером. — Я о том, если бы я попросила его вернуться с Гарольдом. Он сжимает челюсть, смотрит вниз и кладет тост на приставной столик, поскольку уже насытился ранее съеденным яблоком или же их разговором. — Это твоя миссия, Грейнджер. Он осторожен в выражениях, и Гермиона находит это странным и раздражающим, потому что он никогда так не ведет себя с ней. Вероятно, раздражен он из-за себя, потому что поднял этот вопрос, и Гермиона понимает, что спор о Гарри закончен. — Я не знала, насколько сильно ты его ненавидишь. — Это не так. Просто меня не волнует ни Поттер, ни его дела. — Он думает, ты его ненавидишь. И это действительно единственная причина, по которой она продолжает тему. Она пыталась найти способ перевести разговор на Люциуса и то, что чувствует Драко из-за всего произошедшего, но при этом не показаться чрезмерно любопытной и сующей нос не в свое дело. Она думает, что он может нуждаться в ней для разговоров о чем-то подобном, а еще знает, что он никогда не сделает первый шаг. Она не в курсе, является ли тем человеком, который сможет выслушать что-нибудь о Люциусе Малфое от сына, который, возможно любил его, но Гермиона хочет попытаться... ради Драко. Как и всегда, Малфой видит ее насквозь, и она сама виновата в том, что позволила так хорошо себя узнать. Он бросает на нее предупреждающий взгляд, лицо каменеет, губы краснеют, челюсти сжимаются. Ей потребовалось пережить несколько крутых затянувшихся ссор, прежде чем она узнала, что означает такое выражение. Раньше она воспринимала напряжение во взгляде, как завоевание его полного внимания. Она достаточно быстро выучила свой урок. Она позволяет тишине тяжелым грузом заполнить пространство, даже после того, как он снова переключается на телевизор. Они оба одеты в банные халаты точно так же, как и Лаванда с Джастином, которые удалились в номер этажом выше. Джастин посчитал смешным, что они без дела слоняются по комнате, едят клубнику на завтрак и ожидают, когда вернут одежду из прачечной отеля. Он вспоминает о небольшом мешочке с портключами, который оставил в кармане, летит вниз по лестнице и через вестибюль отеля, одетый в один лишь халат, и кричит горничной вслед, чтобы та отдала ему брюки — Лаванда считает это более смешным. — Расскажешь о своей семье? — спрашивает она вполне уверенная, что требовательный тон нанесет больший ущерб, нежели просящий. Он все еще смотрит на нее, словно она сошла с ума. — Нет. — Я рассказала тебе все о своей. — О родителях и сумасшедшем дядюшке, который любит украшать стены дома чучелами птиц и доставать продукты из мусорных баков соседей. — Я считаю, что за такие рассказы ты осталась мне должна, а не наоборот. — Давай, какое у тебя любимое воспоминание из детства? — Она знает, что ходит по тонкому льду. — Как я сломал нос Поттеру. — Драко. — Молчание. — А как насчет семейных традиций? Сладкое шестнадцатилетие? — Какого хера ты расспрашиваешь о моей семье? — Малфой выглядит довольно разозленным, и она надеется, что успеет спросить о том, чем он захочет поделиться, пока он не впадет в ярость. Она пожимает плечами, давая очень свойственный Гермионе Грейнджер ответ: — Потому что я ничего о ней не знаю. — Разве ты не в курсе, существуют вещи, которые тебя не касаются? Она до боли сжимает губы и опускает взгляд на теребящие пояс пальцы. — Я знаю все о семьях Гарри и Рона... хотя семью Гарри вряд ли назовешь «семьей». Эти люди… — Да, уверен, вы все обменивались семейными историями за чаем в гостиной Гриффиндора, пока Поттер плакал у тебя на плече, а Уизли пускал слюни по твоей... — Тебе не нужно от меня защищаться. Я не нападаю, нет причин атаковать… — Смени тему, Грейнджер, или я преподам тебе урок о защите. — У него на лбу вздувается вена. — Ладно, — он продолжает смотреть на нее, возможно, потому что знает, что молчание не продлится долго. — Я просто хочу, чтобы ты знал, что если когда-либо захочешь поговорить, вообще о чем угодно, я готова выслушать, и не только ради любопытства. Казалось, это прозвучало достаточно сдержано и совершенно отдаленно от приторно-сладких соплей, которые мир называет «чувствами», но Драко все равно поднимается с кровати, и Гермиона съеживается, когда он швыряет тарелку с тостами в дальнюю стену. — Черт, в чем твоя проблема? — Ну, я вполне уверена, что это перекликается с моими мыслями насчет… — говорит она, задрав нос, хотя знает, как он ненавидит это; но это давно вошло в привычку, так что она не останавливается. — Ты всегда давишь! Ты не можешь принять, что некоторые вещи не обсуждаются, или я просто не хочу о них говорить! Как будто ты вправе знать обо мне все… Но это не так. Нет. — Дра... — Может, тебе и нравится бесконечно болтать о своих чувствах, но... — Я не бесконечно... — Я не нуждаюсь в тебе, Грейнджер. Я тебе не объект для жалости… — Я никогда тебя так не воспринимала, Малфой! — Теперь и она вскакивает на ноги, тычет ему пальцем в грудь, и Драко хватает за него, сжимая достаточно сильно — когда он раскрывает ладонь, по пальцу бегут мурашки. — Мой отец никогда не видел в тебе нечто большее, нежели грязную кровь, достойную смерти лишь потому, что ты недостойна жизни. Действительно хочешь услышать о моих летних каникулах, или как он научил меня летать на метле или как я не смог убить человека, с которым у тебя была взаимная ненависть? Как твой храбрый, чудесный, героический Гарри пришел и спас положение. Снова. Что... — Это не имеет ничего общего с Гарри, и не имеет никакого отношения к тому, что я чувствовала к твоему отцу. — ...а ты... — Речь только о тебе, Драко! И мне жаль, что ты так боишься своих чувств, но мне точно не жаль, что предложила поговорить об этом. Твой отец мертв и неважно... — Она замолкает и отскакивает так резко, что валится спиной на кровать. Его рука замирает в воздухе, прекращая любое инстинктивное действие, которое он собирался применить по отношению к Грейнджер. Малфой тяжело дышит, опускает руку, тупо шлепая по бедру, его голос хрипит: — Для меня отец умер в тот момент, когда двери поместья закрылись за Панси. Возможно, даже раньше. Когда-то он был мне небезразличен. Мои воспоминания — только мои. Я буду хранить их, не давая тебе их искажать. Тебе не нужно этого понимать. Мне это не нужно. — Я бы не... — Грейнджер, я… Он снова сжимает кулак, и она решает закрыть тему. — Хорошо. Она долго приносит извинения, пока он не выходит за дверь. Минут через пятнадцать с подушкой и дополнительным кусочком мыла заявляется Лаванда; она ничего не говорит измученного вида Гермионе, лишь сворачивается калачиком под одеялом и посмеивается над мультфильмами. День: 1447; Час: 6 — Разве он не должен уже вернуться? — спрашивает Джастин, а затем, кажется, сожалеет об этом, поскольку беспокойство на лице Лаванды только увеличивается. — Если он не появится сегодня вечером, нам всем придется вернуться. — Лаванда снова смотрит на часы, она так часто на них смотрит, что Гермионе хочется предложить ей сесть и неотрывно пялиться на них, все равно ничего не изменится. — У нас недостаточно денег, чтобы остаться на еще одну ночь, верно? — Мы должны съехать через два часа. — Значит, нам придется вернуться? Может, стоит пойти сейчас и… — Мы никуда сейчас не пойдем, — бормочет Драко, глядя в окно. Лаванда бросает на Гермиону неодобрительный взгляд, выражая свое отношение к поведению Малфоя. Прошлым утром Лаванда сходила во второй номер, а вернувшись решила выдать Гермионе речь о том, как сделать мужчину счастливым; это продолжалось, пока Грейнджер не пригрозила загнать ее в психиатрическую лечебницу. Браун продолжала бормотать про то, как им всем приходится мириться с Грейнджер, раздражающей Малфоя, насколько это несправедливо, в то время как настроение Гермионы чередуется между яростью и дурным самочувствием. — Так что нам делать? — Гермиона предпринимает неудачную попытку поговорить с Драко так, словно все нормально. — У нас нет портключей до убежища, у нас нет денег, чтобы снять отель, в котором можно остановиться или даже поесть. Думаю, нам придется вернуться. — Джастин прекращает барабанить палочкой по столу и бросает на всех извиняющийся взгляд. — Люпин может все организовать, создать достаточно большую команду. И с одобрения Министерства и Ордена получится использовать магию… — Я уверен, что Пожиратели смерти все еще отслеживают использование магии в мире магглов, по крайней мере в пределах своих укрытий. Единственная причина, по которой никто из них не появился здесь, заключается в том, что их численность слишком мала, чтобы что-то планировать. — Например? — Джастин смотрит на Малфоя, который наконец поворачивается лицом к собравшимся. — Битву покрупнее. Они недолго будут разрознены. Они организуются, соберут информацию, спланируют нечто жестокое и будут сражаться до самой смерти. У них нет другого выбора. — Получается, мы вернемся сегодня вечером, если Гарольд не покажется? Гермиона задумчиво смотрит на свои туфли; Драко подтверждает ее слова: — У нас нет выбора. Мы могли бы спать где угодно, при этом используя портключи к другим локациям. Но без денег и еды... остается разве что продуктовый ограбить. Что ты еще предлагаешь? Она думает, что это риторический вопрос, пока не поднимает голову и не видит, что он серьезно смотрит на нее в ожидании ответа. Она задумывается, когда была удостоена чести получить его уважение к ее мнению о войне. Ее переполняет гордость, но это не заставляет чрезмерно усердствовать. — Возможные последствия слишком велики. Если Гарольд не появится, нам придется вернуться. Если Люпин ничего не организовал, не думаю, что ему хватит сил меня остановить от того, чтобы достать все необходимое и снова уйти. Может быть, она и солдат, но точно не марионетка. Если Люпин не отберет ее палочку, не запрет Гермиону в камере или не поместит в кому, она возобновит миссию независимо от того, что он скажет, какими последствиями пригрозит. Проще не возвращаться и не сталкиваться с Люпином лицом к лицу, не упускать шанс, что он предпримет нечто радикальное. Она должна найти Рона. Это желание подавляет страсть и настойчивость ее потребностей. День: 1447; Час: 11 Гарольд появляется, пока все стоят на обочине, а менеджер отеля бросает подозрительные взгляды, потому что они не уходят, хотя выехали из номеров три часа назад. Гермиона игнорирует девушку, плетущуюся позади, и вместо этого фокусирует свое удивление на Симусе. Драко напрягается рядом с ней, и она по инерции протягивает руку и касается его запястья. Она больше удивляется тому, что он не отпрянул, чем из-за своего поступка. — Мы не нашли никаких новых мест. У меня даже не было шансов вернуться на Гриммо... Я едва сбежал из Мунго. Зато создал портключ до дома, но не до Министерства, поскольку только Министерство должно их создавать. — По голосу Гермиона догадывается, что он единственный в группе, кто этого еще не знал. — Я также вернулся во второй дом — он все еще пуст — и запасся большим количеством еды. Гарольд заканчивает рассказ с гордой улыбкой и крепко целует Лаванду. Симус не поднимает глаз, а девушка, понимая, что напряженное внимание теперь переведено на нее, улыбается. — Маргарет Аст, — она ​​делает шаг вперед, пожимая руки. — Мой брат тоже пропал без вести. Я слышала о группе отщепенцев, разыскивающих пропавших. Когда увидела Гарольда, решила не упускать шанс. — Приятно познакомиться. Полагаю, больше никто их не ищет? — Джастин улыбается так невинно; Гермиона всегда находила это милым, потому что его эмоции выглядят честно. — Как я понимаю, они до сих пор занимаются организацией. Группы разослали, хотя никто, кроме самих бойцов и командующих, не знает зачем. Все возможно. Единственное, в чем я уверена — меня не пригласили, и я должна найти брата. — Ну, чем нас больше, тем веселее. — Джастин снова улыбается, и Гермиона наконец замечает, что девушка довольно симпатичная... она ​​была слишком занята изучением ее на предмет доверия. — Ну... в действительности нет ничего «веселого», но чем больше, тем лучше... и быстрее... всех найдем. Конечно. Драко морщит лоб и прикладывает два пальца к виску, закрывая глаза, как будто внутренне готовится к надвигающейся головной боли. — Если он не девственник, я буду искренне удивлен. Гермиона улыбается, хотя бы потому, что он бормочет это достаточно тихо, чтобы только она расслышала; ей нравится, когда он создает подобные личные моменты. Гермиона хмуро смотрит на Малфоя, потому что ее умиляет неуклюжесть Джастина, и она не может не защитить. День: 1447; Час: 17 — Гермиона. Она отводит взгляд от Лаванды, разъясняющей планы Маргарет, и обнаруживает Симуса, стоящего в коридоре. Тот кивает через плечо. Она переводит взгляд на Драко, сидящего в другой стороне гостиной, и не удивляется его вниманию. Она не уверена, злится ли он до сих пор на нее за то, что так усердно копается в теме его семьи. С момента возвращения Гарольда он стал задумчивым, но она не уверена, отложил ли он этот вопрос, потому что пережил его, или же потому что есть вещи поважнее. Зная, что в конце концов это должно было произойти, она встает и идет к выходу в коридор; Симус заходит в спальню. Лаванда посылает нервные взгляды. Шелест со стороны Драко прекращается, когда Гермиона берет палочку, лежащую на телевизоре. Она не думает, что ей придется ее использовать, но знает нрав Симуса — с ним нужно быть осторожной. Как и с Драко. Она закрывает дверь и расслабляется, когда видит Симуса, обхватывающего руками голову, с поверженным видом сидящего на краю кровати. — Чего ты хотел? Он тяжело вздыхает, трет кулаками лоб, замирает и смотрит на нее. — Мне жаль. — Я не знаю, достаточно ли извинения на этот раз, Симус. Гнев вспыхивает на его лице, но он сдерживается. — Я зашел слишком далеко, знаю. Больше мне нечего сказать, но мне жаль, поэтому, если этого не достаточно, нет никакого смысла в твоем здесь присутствии. — Ну, возможно, я хочу объяснений. Я знаю тебя с детства, Симус. Мы никогда не были лучшими друзьями, но мы выросли вместе. Ты должен знать… — В том-то и дело. — Что? — Если совместное взросление и отсутствие близости, как между лучшими друзьями, было его объяснением ужасных поступков, то извините, этого недостаточно. — Я знаю тебя очень хорошо, Гермиона. То есть... да, война нас меняет. Я всегда был гордым человеком, иногда позволял агрессии взять верх над собой. Ты видела меня во время игры в квиддич... все выглядит слегка нелицеприятно. Она почти улыбается... он тоже улыбается, но его улыбка фальшива. Он снова тяжело вздыхает и встает, вышагивает по комнате, засунув руки в карманы. — Знаю, что ты... — Подожди, выслушай меня. Я держусь за ненависть к Малфою, потому что она напоминает мне о причинах, по которым я здесь. Когда я в бою, то знаю, почему я сражаюсь. Когда убиваю кого-то, я знаю за что. Когда вытаскиваю трупы из земли — я знаю. Но когда я возвращаюсь в один из домов, это знание как бы покидает меня. Я начинаю задумываться: почему я здесь, а не скрываюсь от войны где-то на пляже. Интересно, почему не забрал семью и не убежал. Интересно, почему подвергаю жизнь риску каждую секунду каждого дня. — Все мы так поступаем. — Я знаю. Потому что мы закрылись ото всех, чтобы разобраться с этим. Мы не думаем о людях, которые умерли, потому что не можем. И когда я один, в окружении хороших людей, которые тоже желают уйти... мне хочется собрать всех и сбежать. Мне хочется, чтобы Пожиратели смерти забрали себе победу, лишь бы позволили нам найти другое место для мирной жизни, а не что-то, ради чего можно умереть. Понимаешь? — Ты должен помнить, что... — Вот в чем дело! Малфой — это мой способ держать себя под контролем, и я знаю, что это звучит плохо, но это правда. Каждый раз, когда я слишком долго сражаюсь, каждый раз, когда у меня достаточно времени, чтобы убедить себя, что я вовсе не такой уж и смелый, я смотрю на него и представляю Темную метку и капюшон. Я смотрю на него и вспоминаю Хогвартс и то, что Малфой сделал. Иногда я смотрю на него и представляю, что он — это его отец. Я игнорирую недостатки других людей, потому что мне нужно ненавидеть его. Понимаешь? Она колеблется, давится воздухом, пытается ответить, но выходят только обрывки слов, прежде чем признает правду: — Нет, не очень. — И в этом все дело. Потому что я считал, что ты понимаешь, Гермиона. Я считал, что ты одна единственная поймешь, как мне это нужно. Ты была девочкой, которую он провел через ад. Ты была девочкой, которую он ненавидел из-за статуса крови. Ты была для него воплощением того, кого он должен был убить ради победы. И ты должна ненавидеть его так же, как и я. Ты должна ненавидеть его, чтобы помнить, или потому что он этого заслуживает, или потому что тебе это необходимо. — Мне не нужно ненавидеть его, Симус. Я ненавижу Пожирателей смерти. Драко такой же Феникс, как и мы, — тихо говорит она; Симус смотрит на нее так, словно просит понять, но она не может. — Я знаю. Такое ощущение, словно я допустил врага в наш стан… я… я просто должен ненавидеть их всех. Я должен, потому что убиваю их, Гермиона. Я не могу считать их людьми, иначе потеряю все. Клянусь, потеряю. Я знаю, что это глупо. И я знаю, нет, скорее догадываюсь, что Малфой заслужил немного больше... уважения от меня. Но этому придется дождаться окончания войны. Потому что я должен ненавидеть его. Он произносит последнее предложение с отчаянием, от которого у нее сжимается все в груди, хотя она не знает, кто тому причина. Симус снова садится на кровать, пальцами скручивает одеяло. Смотрит на нее и знает, что она не понимает, что она не согласна, но он смотрит, как будто она может изменить свое мнение, если он не отвернется. — Симус, я… — Гермиона не знает, что сказать. — Я не должен был говорить такие вещи. Просто подумал, что ты точно поймешь. Это было похоже на… предательство. Но во время этой войны мы все сделали то, с чем другие не согласны. Я ненавижу, что делаешь ты, а тебе, вероятно, не нравится то, что я делаю... но если я проигнорирую твои поступки и переступлю через себя, тебе придется сделать то же самое для меня. И мне очень жаль... Правда. Я бы не вернулся, будь это не так. День: 1447; Час: 20 Небо черное. За Гермионой стена, холодные выступы царапают лопатки. Пальцы намокают, когда она проводит ими вдоль каменной кладки, выискивая край; она знает, что это ее кровь. Она хочет закричать, чтобы узнать, принадлежат вздохи где-то впереди друзьям или врагам. Она видит, как радуга цвета взрывается у окружающей стены, и если она проронит хоть звук, в ее содрогающееся тело обязательно попадут, а она не планирует так просто умирать. Вокруг полная тьма, тьма такая, что они ничего не видят, но противники каким-то образом хорошо ориентируются в этой мгле. Но она все еще ощущает грязь, ощущает замерзший камень, ощущает металлический вкус крови и едкий запах темной магии, напоминающий о бензине и немытом теле. Она слышит дыхание напротив, еще одно прерывистое сзади справа. Ее чувства обострены сами по себе, но инстинкт самосохранения подстегивает их, перенося на совершенно иной уровень. Ее пальцы находят край стены, она чувствует недостаток кислорода; дыхание напротив нее останавливается, когда ее ноги в кроссовках скользят по камню. Она тяжело дышит, легкие словно опалены огнем, выкрикивает оглушающее заклинание в направлении, в котором в последний раз слышала дыхание. Она бросается за угол, когда красный луч освещает пространство и выявляет гнев на лице парня за мгновение до его падения. Гермиона спотыкается, валится в грязь, ударяясь руками и щекой о гальку по другую сторону стены. Зеленый луч врезается в камень на том месте, где она только что стояла, она неуверенно поднимается и снова приседает, когда стена начинает рушиться. Она до крови прикусывает язык, когда кусок стены ударяет ее по раненому плечу, о котором еще предстоит позаботиться целебному бальзаму Гарольда. Она резко поворачивает за угол, расшвыриваясь случайными чарами, освещая местность, а затем посылает Смертельное проклятие бегущему в ее сторону мужчине. Она выкрикивает его, кровь брызжет изо рта, и Гермиона боится, что бульканье все испортит, но вот она видит, как мужчина падает лицом вперед. Гермиона сплевывает, и кровь со слюной попадают на рубашку, впитываются в грудь, когда она снова заходит за угол; первый мужчина уже на ногах, судя по его возгласу: — Чертова сука! Он снова и снова выкрикивает Смертельное проклятие, которое попадает в стену, разбивает камень и крушит барьер до основания. Гермиона быстро разворачивается, снова сплевывает, но она слишком паникует, чтобы выдохнуть как следует, поэтому слюна стекает с ее губ и подбородка. Она видит, как его палочка обращается к ней, зеленый луч исчезает во тьме, и у нее нет времени на молитву с просьбой о скорости. — Авада Кедавра! — кричит она, и он замолкает. Она задыхается, делает несколько вдохов, чтобы выровнять дыхание, прислушивается. Ей кажется, что она упала в черную пропасть, из которой никогда не выбраться; она понимает, что теперь не сможет смотреть на слепого без жалости, несмотря на то, как сильно они этого не любят. Она старается бежать, не оставляя следов, насколько ей позволяет тяжесть тела, но все равно по разбросанным камням и сломанным веткам можно проследить ее путь. Грейнджер задается вопросом: мертва ли она, то ли это место, куда отправляют человека, которого из нее сделала война. Из-за спины доносится хруст, она быстро оборачивается, скользя по траве. Синий свет появляется и горит в течение секунды; заклинание использовано неправильно, но его силы достаточно, чтобы Гермиона увидела волосы Лаванды и блеск в ее глазах. — Лав, — шепчет Гермиона, но все равно получается слишком громко. Она ждет какого-либо шума, проклятия, но ничего не происходит. — Гермиона... ты в порядке? — Более окровавленная, чем должна быть, но на этом все. Я в порядке. — Гермиона сомневается, что та может ее рассмотреть, поэтому на всякий случай объясняет. Тошнотворное молчание Лаванды, длящееся слишком долго, страхом скручивает живот Гермионы. — Я… боюсь, не могу сказать то же самое о себе. Речь Лаванды глухая, словно в ее горле скопилась кровь, и Гермиона бежит на голос прежде, чем та даже заканчивает предложение. Слышится стук упавшего на камни тела, и Гермиона, добравшись до места, находит ее на земле; ей приходится ощупать Лаванду, чтобы найти лицо. Содержимое желудка рвется наружу, когда Гермиона ощущает, насколько влажными и липкими становятся руки, Лаванда замирает и тихо воет от боли. Внезапно Гермиона вспоминает собаку, которая была у нее в детстве. Однажды она легла, и после отказывалась вставать, она скулила и повизгивала, но не выла. Внезапно Гермиона понимает, насколько все может оказаться плохо: рубашка Лаванды полностью пропитана кровью, она тихо хнычет и содрогается от негромких рыданий. — Лав, Лаванда. Лаванда! — Гермиона кричит, ей все равно, что получается слишком громко, потому что последнее, о чем она думает, — возможность собственной смерти. — Гермиона, — наконец произносит Лаванда, мучительно всхлипывая, — Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я не… — Я знаю, знаю. С тобой все будет хорошо, — шепчет Гермиона и тоже плачет, рукой гладя волосы Лаванды. Пряди прилипают к крови на ладони. Гермиона засовывает другую руку в карман. — Я... Ты... Можешь... — Замолчи, Лаванда. Не делай этого. Не смей. — Гермиона слишком много жила в сражении, чтобы не знать, когда кто-то пытается распрощаться, и она отказывается слушать Лаванду, потому что это неправда. Этого не может быть. Плач, опутанный слезами и мрачными возможностями. Голос Лаванды звучит как голос ребенка, словно это их первый год сражения — тогда война была немного дальше, но они все еще скучали по своим матерям. — Мне страшно. — Нет причин. Для этого нет причин... Блядь! — выкрикивает Гермиона, отбрасывает неверный мешок с портключами и снова ищет, ее руки ужасно дрожат, а тело оцепенело от паники. — У тебя будут дети, верно? Дети и муж, и они... Существует так много, ради чего стоит бороться, Лав. — Я просто... — Пообещай, что будешь держаться, хорошо? Поклянись. — Гермиона яростно отбрасывает другой мешок, ненавидя, что хранит портключи до Мунго на самом дне сумки, так как их использовали меньше всего. Она задыхается от мысли: они нужнее всего. — Нужнее всего. Лаванда дрожит у нее на коленях, Гермиона роется в поиске этого чертового мешка и сосредоточена только на этом, но вдруг Лаванда издает клокочущие звуки, чем привлекает внимание Грейнджер. Она слишком сильно сжимает челюсть Лаванды, когда откидывает ее голову на бок, чувствуя, как кровь, рвота или слюна вытекают изо рта Лаванды и пачкают ее пальцы. Голова дергается взад-вперед, и Гермионе требуется секунда, чтобы понять — это происходит из-за яростной тряски ее собственной руки. Она хватает руку Лаванды и вкладывает портключ в ее ладонь, зажимая пальцы и кладя кулак поверх еле вздымающейся груди. Гермиона склоняется вперед, прижимается лбом к ее волосам, целует в висок; кожа скользит по коже, они в слезах и крови. — Борись. Богом клянусь, ты больше никогда не увидишь эту войну, — шепчет Гермиона и дергается назад, чтобы не переместиться вместе с Лавандой. Слезы и дрожь проходят, но она еще долгое время стоит на коленях на том же самом месте, когда оранжевые искры освещают небо. Это сигнал о том, что дом очищен; сигнал повторяется и с другой стороны. Гермиона знает, будь рядом с ней Пожиратели смерти, ее бы уже обнаружили, поэтому она отвечает таким же сигналом и, сделав две попытки, встает. — Мы нашли трех заключенных. Двое гражданских, один аврор, — громкий и четкий голос Симуса прорывается сквозь туман сознания. Гермиона глубоко вздыхает, сосредотачивается, возвращаясь к верному расположению духа. Лаванда будет жить — она должна. — И снова поиски. — У нас получилось, — голос Джастина становится громче по мере того, как он приближается к дому. — Вы послали… — Гермиона обрывает себя, когда ее ослепляет луч света, выпущенный Драко, стоящим на расстоянии не более двух метров от нее. — Мерлин, — задыхаясь, произносит женский голос; слышится кашель. Гермиона догадывается, что это Маргарет. Выражение лица Малфоя напоминает ей о моменте, когда она услышала тошнотворное молчание Лаванды; она знает, что он почувствовал — что-то не так. Он быстро подходит к ней, разыскав в темноте. — Я в порядке. — Херня полнейшая, а не в порядке! Немедленно отправь ее в Мунго! — кричит Симус, но Гермиона не может оторвать глаз от лица Драко. — Зацепила больное плечо, прикусила язык, словила режущее заклинание в спину. Мы справимся с этим сами. — Где Браун? — На самом деле потребовалось лишь посмотреть на покрывающую ее кровь, на кровь на земле и разбросанные у ног портключи. — В больнице. Она... — Гермиона качает головой и судорожно выдыхает. — Она мертва? — спрашивает Маргарет, потому что для нее это был бы лишь еще один труп. — Нет! Нет, но она... плохо выглядела, — Гермиона пытается замаскировать рыдания кашлем, но все всё понимают. Гарольд исчезает еще до того, как Гермиона успевает сделать вздох, и она снова кашляет, горло пересыхает, превращаясь в покрытую грязью гальку. Она кашляет, задыхается, склоняясь вперед, упираясь руками о колени, и ее рвет так, что она чувствует, как глаза вылезают из орбит. Кто-то придерживает ее волосы, хотя она всегда стягивает их сзади для улучшения обзора. Судя по обуви, это Джастин; он успокаивающе поглаживает ее по спине. — Они излечат ее в кратчайшие сроки. Гермиона кивает, хотя не уверена в его словах. Она быстро и тяжело дышит — не ради глотка кислорода, но чтобы напомнить себе о жизни. — Он напишет, верно? Он даст нам знать. — Лаванда так точно напишет, — в голосе Джастина она слышит улыбку, но еще она знает, что он тоже плачет. День: 1448; Час: 10 Гарольд бросает все, включая портключи, Гермиону, Драко, Джастина и Симуса и отправляется на кладбище. Они четверо стоят на холме, с которого видны гроб и группа людей, собравшаяся для прощания с Невиллом. Она абсолютно уверена, что все знают об их присутствии, но даже Гарри не поднимает головы, когда опускают гроб. Гермиона смотрит и яростно вытирает слезы, застилающие глаза; ее плечи дрожат. Она позволяет моменту заполнить ее горем, почувствовать себя слабой и позволить воспоминаниям о Невилле сыграть в голове великолепную симфонию симфонического оркестра. — Не плачьте над могилою моей — меня там нет, и не уснул я в ней. Я — в дуновенье ветра... [1] — Слова развеваются ветром на склоне холма, Джастин и Драко одновременно берут ее за руки, тело пробирает дрожь. Похоронная песня, что играет, ей слишком хорошо знакома, но так не должно быть. «Я скучаю по тебе», — думает Гермиона из-за напева, что выбивает воздух из легких. «Я скучаю».