The Fallout

День: 1456; Час: 20 — Что-то не так. — В чем дело? — шепчет Анжелина, хотя они уже зачистили коттедж. — Не знаю, — бормочет Гарри, взглядом отслеживая нечто, что только он видит в свете Люмоса. — Повсюду пыль. — Сомневаюсь, что они вообще сами убираются, привыкли, чтобы все за них делали слуги. — Симус тычет в старую скатерть на столе, покрытую пылью и черными пятнами. — Думаю, ты прав, Гарри. Они не станут использовать магию из-за страха быть вычисленными в мире магглов, но тогда где лампочки? — спрашивает Гермиона, направляя поток света в пустой патрон в люстре на потолке. — Может быть, здесь нет электричества. Факелы, свечи... — начинает Фитц. — Тогда где же факелы и свечи? На все комнаты лишь один матрас, и еще стул — вот здесь. Дом практически пуст. Внезапно Гарри произносит «нокс» и приказывает: — Потушите палочки. — Гарри... — начинает Джинни. — Это ловушка. — Здесь никого нет... — говорит Саймон. — Заткнись, — шепчет Гермиона, гася огонек. — Извини. Она не хочет на него огрызаться, но дурное предчувствие, покалывающее внизу позвоночника, превращается в Очень Дурное Предчувствие. От страха приподнимаются волоски на руках, обостряется слух, и она слышит каждый скрип дома, с нетерпением ожидая, когда все погрузится в темноту. Саймон последним гасит свет, и ей требуется пара секунд, чтобы приспособиться к более светлому оттенку тьмы в окне. Прилив паники обрушивается на комнату, шепот группы накладывается один на другой, создавая слишком многослойный звук. — Где карта? — Не могу ничего рассмотреть без света. — Найди наше местоположение. — Здесь никого нет. — Снаружи? Мы окружены лесами. — Там достаточно легко спрятаться. — Где выходы? — А мы не хотим подождать? — Мы... что мы делаем? — Гарри? — Портключ достали? — Вызовите подкрепление. — Мы не отступаем. — Они не будут знать план. — Они аппарируют прямо внутрь. — Мы не знаем план. — У нас есть план? — Они не могут аппарировать, потому что никогда здесь не были. — Открыты для атаки. — Гарри? — Тише, — шипит Гарри, и она слышит трение джинсовой ткани, когда он двигается. — Мы не можем стоять здесь, как дураки. Если они нас поджидали, то увидели, как погас свет, и знают, что мы идем за ними, — резко возражает Фитц, но Гермиона и до этого знала, что он против Гарри в качестве лидера. Она хотела бы сказать ему, что Гарри одолел, возможно, самого могущественного из живших волшебников, если не считать убитого Дамблдора. Она хотела бы спросить Фитца, знает ли тот, что это значит: находиться сейчас на месте Гарри. — Они бы ждали здесь… — пытается оспорить Гарри. — Значит, ты до усрачки перепугал нас всех на пустом месте? — спрашивает Симус таким тоном, что слишком напоминает Гермионе Драко. Финниган, вероятно, задушит ее, если она скажет это вслух. — Я о том, что они на подходе, если уже не пришли! — огрызается Гарри. — Итак, какой выберем выход? Окна, двери, мы… — Гермиона замолкает, когда кто-то касается ее руки. Шаги — быстрые и решительные. — Нет, они все здесь сожгут. Нам придется обойти дом... Кто это? — Голос Гарри звучит ближе, и именно поэтому она знает, что это он сталкивается с ней плечом, когда проходит мимо. Гермиона видит вспышку красного в лунном свете, когда Джинни открывает входную дверь, а затем оранжевую повязку на руке Гарри, когда тот хватает ее. Синий шар, сотворенный из магии, разрывает темноту за окном, освещая Гарри и Джинни, когда Поттер пинает дверь и валит их обеих на пол. Проклятие разносит дверь в щепки, куски дерева врезаются в них, пролетают над головами. — Дерьмо! — кто-то кричит позади Гермионы, но адреналин уже гремит в ушах, поэтому она не различает голос. Она рвет к выходу, но на середине пути ее настигает Гарри и вместе с Джинни выволакивает наружу. Смертельное проклятие освещает все зеленым и пробивает дыру в стене. — Все наружу! — кричит Гарри, вскакивая на ноги. — Фитц, прикрой сзади, Симус и Анджелина — с запада. Гермиона, Саймон — с востока. Найдите ближайший выход, окружите дом! Гермиона поворачивает направо от дома, а Гарри достает из кармана монету. Гермиона чувствует рев жара в кармане, когда открывает окно в гостиной. Она подтягивается, Саймон пальцами врезается в заднюю часть ее бедер — достаточно сильно, чтобы колени ударились о стену, — и выталкивает ее в окно. Она падает на землю, хриплый выдох покидает легкие, когда проклятье пролетает над головой и разбивает стекло, которое осыпается на нее стеклянным дождем; когда Гермиона встает, осколки режут ладонь, и она не знает, жив ли Саймон, пока тот не падает рядом с ней. Они совершенно открыты. Пожиратели смерти заполоняют окружающий лес, оставаясь невидимыми, когда Фениксы для них — как на ладони. Нет никакого прикрытия, никакой защиты, и Гермиона чувствует себя, словно на минном поле: сейчас она, возможно, в порядке, но в любую секунду ее может разорвать на куски. Чары иллюзий бесполезны, учитывая, что Пожиратели уже знают, где они, поэтому в любом случае увидят их. Хотелось бы Гермионе иметь при себе Магическую аптечку. Небольшой набор, в котором находится несколько зелий, в том числе и то, что способно подарить невидимость на одну минуту и ​​двадцать две секунды. Но поскольку война довольно быстро становится очень дорогим мероприятием, через два месяца с ее начала Аптечки были устранены ради восполнения недостающих больничных коек, зелий, еды или даже пергамента. Также было необходимо платить аврорам. Фениксы же умирали безвозмездно. Гермиона метает блокирующее заклинание, когда на них несется желтый поток света. Сила удара по щиту отбрасывает их с Саймоном к стене дома. — Разве Люпин не говорил, что они не будут стрелять на поражение? — Они знают, что поймали нас в ловушку. И хотят поиграть, — бросает Гермиона. В Саймона попадает Ступефай, и она выкрикивает Смертельное проклятие, направляя палочку в ту сторону, откуда пришло заклинание. — Мы в ловушке, а значит тоже стреляем на поражение. Саймон до сих пор выкрикивает только оглушающие и связывающие заклинания, его палочка все время дрожит. Гермиона не винит его, несмотря на то, что от этого зависят их жизни, потому что она помнит — и помнит слишком хорошо. Она сражается за них обоих, потому что Саймон не должен такое помнить. Ему совсем не нужно было знать, каково это. Фиолетовый шар ударяет по дому позади почти на расстоянии вытянутой руки от ее плеча. Она выдыхает тихую благодарность, ведь, судя по выстрелу, по крайней мере, один из Пожирателей неопытен. — Саймон, ослепи их Люмосом... Боковым зрением она улавливает вспышку света и слышит крик Саймона. Он падает на колени, но у нее нет времени, чтобы оглянуться, она ставит еще один щит, когда к ним приближаются два чернильно-черных заклинания. Из-за темноты ночи она почти упускает их; если бы во время драки она бы об этом раздумывала, точно бы уже распрощалась с жизнью — заклинания точно поразили бы ее, замешкайся она всего на секунду. — Ты в порядке? — Нормально, — она знает, что он выдавливает слова сквозь стиснутые зубы. Она посылает ряд заклинаний, предназначенных, чтобы связать или ранить нападающих, но в ответ слышит лишь треск или звук падающих деревьев, и знает, что не наносит удар ни одному из Пожирателей смерти. Она отчаянно пытается вспомнить, с какой стороны леса они вышли, когда только прибыли, потому что может оправдаться за убийство врага, но никогда не простит себя за убийство союзника. Затем сквозь панический туман ее памяти прорывается что-то еще. Гермиона вспоминает и задыхается, дергает Саймона за рубашку, когда Смертельное проклятие пролетает так близко к нему, что ерошит волосы. Его рвет, когда она накладывает заклинание, хватая его за руку; спотыкаясь, он вскакивает на ноги и убегает от луча зеленых взрывов, которые следуют за ними, пролетают на расстоянии волоска. Ее сердце выбивает измученный, безумный ритм, который всегда будет напоминать ей об этой войне. Саймон валит их обоих на землю, когда она спотыкается о собственные ноги. — Не дыши, — его сдавленный голос говорит о том, что он так и делает. — Дым. — Это я его наколдовала, так что дыши! — Гермиона шепчет и понимает, что звучит слишком испуганно. Она поднимается, но остается на корточках, глядит на окружающий их густой темно-серый дым. — Что? — Ш-ш. Сейчас они нас не видят, им придется выйти. Молчи, просто слушай. Будь быстр, — Гермиона шепчет настолько тихо, что даже не уверена, слышит ли он ее. Она знает, что создала ситуацию, в которой всегда ненавидела оказываться. Она ненавидела быть окруженной дымом множества заклинаний, использовавшихся в гуще крупного сражения. Сейчас же она создала его сама — наряду с невозможностью узнать, принадлежат ли окружающие звуки друзьям или врагам. С дрожащим под боком Саймоном она вспоминает собственный более дикий страх чем тот, который ощущает сейчас, и будь ситуация иной, она бы ему посочувствовала. Смертельное проклятие проникает сквозь дым в дом далеко от того места, где они сейчас находятся. Гермиона кричит в ответ, рука до белизны костяшек сжимает палочку, ее хватка остается крепкой даже после того, как падает тело. Она не смотрит на Саймона, боясь осуждения, которое может найти в его глазах — того же взгляда, который бросила Драко много лет назад. Вместо этого она хватает его, но он выдергивает руку, они оба бегут, уворачиваясь от парящих над головами проклятий. Оба они выкрикивают Ошеломляющие заклинания в нужную сторону. Под их ногами шуршат камни и ломаются ветки, но Гермиона не знает, слышит ли это кто-нибудь еще. По всему дому разносятся крики, а затем возникает вспышка, но сквозь дым она не может рассмотреть цвет. Еще одна вспыхивает в другом месте; Гермиона громко выдыхает, сталкиваясь с чем-то тяжелым. Судя по царапающей лоб коре — это дерево. Столкновение сбивает ее с ног, камни гремят под коленями. Саймон пытается подхватить ее, но отстраняется с тихим стоном. Гермиона подтягивает под себя ногу, когда что-то сталкивается с этим же деревом. Она чувствует, как в нее впиваются щепки, а ветви бьются о ветви, когда верхняя половина дерева падает. Она поспешно вскакивает на ноги, не зная, в какую сторону оно свалится, когда что-то вонзается ей в бок. Возможно, есть бойцы, которые никогда не издают ни звука. Глядя в лицо боли, они терпят и отрешенно молчат, потому что молчание означает, что они останутся на занятой позиции. Гермиона — не один из этих бойцов, поэтому она кричит, дергаясь из стороны в сторону, как будто отрывает себя от обжигающей горелки. Потому что оно жжет, оно опаляет и, кажется, пробивается сквозь драгоценные, чувствительные ткани, составляющие ее внутренности. Она плечом врезается в дерево, когда хватается за бок, стискивая губы так, что крик превращается в скулеж. Саймон швыряет Связывающее заклинание, хватается за ее рубашку и дергает. — Гермиона? — высокий от страха женский голос издалека выкрикивает ее имя. В направлении звука виднеются зеленые огни, и Гермиона поднимает палочку к одному из источников, но закашливается слюной, когда пытается заговорить. Она не знает, кто настолько глуп, чтобы кричать, но молится, чтобы они не умерли из-за своего решения. Саймон продолжает тянуть ее дальше от серой дымки, пока воздух не становится более прозрачным. — В порядке? Страх Гермионы превращается в гнев, она хватается за него, лелеет. Эмоции создают ошибки в бою, но она так и не научилась их отключать. Ей свойственен страх, но он делает человека слабее. Гнев делает ее сильнее, хотя и безрассуднее, но Гермиона потеряла всякое терпение. — Приготовься. Она прекращает действие заклинания, сотворившего дым, перестает хвататься за бок и поднимает палочку. В момент, когда предполагает, что в состоянии разглядеть более темные фигуры, она начинает выбрасывать Ошеломляющие заклинания, и Саймон следует ее примеру. Рука дрожит от боли, но Гермиона научилась контролировать себя. Она не имеет права промазать, ведь раз она может их увидеть, они тоже ее видят. Она бросает более десятка заклинаний, как и Саймон, но когда дым рассеивается, превращаясь в легкий туман, на земле лежат только три тела. Двое Пожирателей, третьей оказывается Джинни, которую она узнает по длинным рыжим волосам. Должно быть, та услышала ее крик; Гермиона с широко раскрытыми от ужаса глазами вспоминает все использованные Смертельные проклятия. Нога Гермионы подкашивается, и она со стоном падает на колено. Она чувствует онемение в бедре, и когда заставляет себя двигаться, несмотря на протестующие мышцы, боль охватывает все тело. Она поднимается и садится, используя руки, чтобы расположить тело в направлении дома, получая четкое представление происходящего слева и справа. Она лишь может надеяться, что из леса больше никто не появится. — Свяжи... — Они мертвы. — Что? — Уизли в порядке, — поспешно говорит он и сбрасывает с Джинни Оглушающее заклинание, глядя на Гермиону так, будто она может напасть на него. — Пожиратели смерти. — Гермиона! Гермиона, ты как? — Задыхаясь, Джинни поднимается на ноги и бежит к ней. — Джин, вы с Гарри выбрались? — Гермиона говорит сквозь зубы, все внутри горит. — Да, мы в порядке. Подкрепление показало, что Пожиратели смерти находятся по другую сторону дома, но… — Мы должны туда отправиться. — Она не знает, сможет ли двигаться. — Гермиона, ты не очень хорошо выглядишь... У них все под контролем, поверь мне, иначе я бы не стояла здесь. Даже Малфой ушел с двумя пойманными Пожирателями, чтобы доставить их на место, а ты знаешь, что он ни за что бы не покинул… — объясняет Джинни, но Гермиона остается на месте, потому что слышит, как кто-то смеется, а кто-то кричит о том, что область зачищена. — Эти Пожиратели отстреливались до тех пор, пока ты не очистила дым, и мы использовали только Ошеломляющие заклинания, поэтому не мы их убили, — замечает Саймон, когда Джинни пытается взять Гермиону за руки. Та как можно мягче отталкивает ее, слабо улыбаясь. — Ты работаешь на Отдел Тайн? — Джинни задает вопрос тоном, слишком похожим на Молли, от чего становится совсем неуютно. — Вероятно они убили друг друга, потому что понимали, что попались, и не хотели выдавать информацию! — Почему бы им не аппари… — Гарри использовал антиаппарационные чары, чтобы никто не сбежал. Гермиона, ты... — Пожалуй, мне нужен портключ до больницы, — Гермиона звучит встревоженно. Ощущение разрываемых внутренностей исчезло, сменившись онемением. Она благодарна за это, несмотря на то, что подобное не может быть хорошим знаком, особенно потому, что на внешней стороне онемевшей области по-прежнему ощущает режущую боль, и она словно... распространяется. — Мне кажется, что-то не так. — Хорошо, да, я скажу всем. Саймон... — У нас в убежище есть целебные зелья, ведь так? Со мной все будет в порядке, всего лишь порез. Гермиона впервые замечает кровь на рубашке Саймона, когда лезет в карман. — Ты уверен? — Я в порядке. — Он внимательно смотрит на нее, чего она не понимает, пока не замечает его исследующего взгляда. Она нигде не истекает кровью, кроме полученных на руках ран от стекла, и она знает, о чем он думает, и мгновенно злится, несмотря на легкость в голове, которая оставляет ее до жути спокойной. Она была бы не первой, имитирующей травму ради выхода из миссии, но она никогда не окажется среди таких бойцов. Она никак это не комментирует, просто сжимает в кулаке портключ. Вытаскивает его из кармана, делает вдох, ощущая рывок. Какое бы проклятие она не поймала, оно распространяется внутри, и сейчас нет времени на что-либо еще. — Люблю тебя. Голова Гермионы дергается в сторону Джинни от услышанных слов, голубые глаза наполняются слезами, и Гермиона со смехом выдыхает, что причиняет ей боль. — Со мной все будет хорошо. Как и всегда. День: 1456; Час: 23 С Гермионой Грейнджер все плохо. Она не знает, сколько времени провела приходя в себя и снова теряя сознание, сколько времени тратила на крики, сколько зелий ей насильно скормили, сколько заклинаний к ней применили, или насколько близко она находилась к смерти. Ее разум превратился в пятно бесполезных, полусформированных мыслей. Целители занялись ею, не позволяя уснуть для более высокой точности воздействия всех процедур. Менялись лица, изменились цвета — боль оставалась прежней. Она перестала реагировать на все вокруг, но в какой-то момент достигла края, когда почувствовала себя так, словно что-то высасывает ее через кровать, страдания от ранений стали притупляться. Она больше не замечает боли, людей, зелье, которое выплюнула, сильно крича — теперь оно покрывает лицо, ощущаясь слоистым и липким. Ее слух превращает окружающий крик в шепот, на нее надвигается тишина, и в этот момент она знает… Это смерть. Она умирает. Казалось, словно нечто крадет каждую часть, составляющую ее саму суть. Оно отнимает у нее мысли, эмоции, воспоминания о жизни. Оно словно надвигающаяся серость, и в ней никого нет: ни Невилла, ни Фреда, ни Дамблдора, которые привели бы ее куда-то. И там, в конце своей жизни, она не видит ни одного лица, которое умоляло бы о ее возвращении. В голове нет ни голоса, ни воспоминаний о жизни, ни лестницы ангелов, которые велели бы ей вознестись. Нет ничего, кроме обещания полной потери всего. Она никогда не чувствовала себя такой одинокой, никогда не осознавала, что такое одиночество, пока не осталась одна на смертном одре. В конце концов, не друзья и не семья зависли над ней, умоляя сражаться, — это была она сама. День: 1457; Час: 20 Она приходит в себя в темной больничной палате. Вокруг тишина. День: 1458; Час: 14 На столе рядом с ее койкой стоит фотография с запиской. Гермиона, Лаванда и Невилл сидят на диване и смеются. Драко стоит позади нее, испуганным взглядом смотря на телевизор. Дин, Симус и Колин лежат на полу, имитируя рвоту. Тогда они смотрели романтический фильм, и это была их реакция на серьезную сцену признания в любви, которая была жутко ванильной. «Малфой сказал передать это тебе. У меня дома есть и получше, но я не мог туда вернуться. В любом случае, не знаю, зачем бы она тебе понадобилась, но... Извини, мы не могли остаться. Исполняем приказы. Даже знать не хочу, насколько близко это было. Я люблю тебя. Скоро увидимся, Гарри» После дописано другим почерком: «и мы.» Драко знал, каково находиться на пороге смерти. Она раздумывает, чувствовал ли он то же самое, что позволяет ей спать только тогда, когда получает сильные обезболивающие зелья. Подавляющее чувство одиночества. Зачем еще он передал ей снимок, изображающий застывший момент времени, полный смеха и дружбы? Почему еще он хочет, чтобы она помнила? Она прижимает фотографию к груди. День: 1460; Час: 10 Прошлой ночью был шторм. Мир снаружи мокрый, все цвета более глубокие. Вчера на ветке за окном висело четыре листка, а теперь остался только один — каким-то образом самый маленький. Гермиона опускает взгляд на матрас, медленно переводит его к календарю, а затем возвращается к единственному листку. Она проводит пальцами по истории болезни и думает о том, что уже прошло четыре года. В другой руке все еще сжимает фотографию, прижимая ее к себе. Четыре года ее жизни, четыре года войны. «Это лишь время, — сказал ей Драко несколько дней назад. — Оно ощущается десятилетием. Числа не имеют значения. Это лишь время». Но время — это все, время — это их существование. Четыре года, которые лежат на ее плечах тяжким грузом, подобно невероятному весу океана. День: 1461; Час: 15 Она выписывается на пятый день. Независимо от того, как долго Гермиона живет в этом мире, магия до сих пор поражает ее — она ​​не желает наступления времени, когда это изменится. Темное проклятие, которому она подверглась, распространялось по телу, сжигая внутренности и отключая органы. Понадобилось четыре специалиста и пять целителей, чтобы остановить его от проникновения в сердце и отвести от других органов, а после восстановить их. Распространение было прекращено в первую ночь, но потребовалось два дня, чтобы вывести его из организма, и еще три дня, чтобы полностью исцелить Грейнджер. Находись она в маггловской больнице, умерла бы уже через десять минут после появления там. Гермиона столько раз приближалась к смерти, что уже сбилась со счета. Сильные травмы, плохие ситуации, как часто Смертельное проклятие чуть не задевало ее. Но человек никогда не привыкнет к близости конца. Некоторые из людей, с которыми она сражалась, смирились с фактом собственной гибели и с тем, что, вероятно, так и не увидят финала войны. Драко был одним из них. Гермиона никогда не допускала подобной мысли, даже когда все поняла в ту первую ночь. Она все еще не сдалась. Когда она думает об этом, то догадывается, что Драко тоже не смог бы сдаться, дойди дело до этого. Принимает Драко свою смерть или, по крайней мере, ее вероятность, он никогда не согласится сдаться. Вот почему он все еще сражается, даже после того, как оставил своих семью и друзей, даже после смерти Панси. Он борется за себя. Гермиона убивает людей, чтобы не дать убить себя, но она всегда сражается за других. Невинные, будущие поколения, друзья, семья, павшие. В тот момент, в тот ужасающий момент, когда она была уверена, что грядет, она сражалась за себя. Не воля к спасению других, а воля к собственному спасению отвела ее от края. Она откинула в сторону воспоминания о своих друзьях и семье, когда они нужны были ей больше всего. Она не знала, поймет ли когда-нибудь, почему так поступила. Возможно, в конце концов, дело было в любви к себе и собственным силам, которые заставили ее продолжать стремиться к жизни. Когда жизнь и то, из чего она была сделана, начинают уходить, ты остаешься наедине с собой. Как бы не хотела, она представляет людей, которых потеряла. Как бы не хотела, но она все еще надеется, что в конце концов, когда они остаются одни и у них нет выбора, они вспоминают жизнь, которая сделала их теми, кем они оказываются перед смертью, и что они не так одиноки. Что у них сохраняются воспоминания, которые бережно укладывают их во тьму смерти, превращая это в нечто похожее на умиротворяющий ритм материнского сердцебиения, словно их убаюкивают перед сном. День: 1461; Час: 19 Макгонагалл заставляет ее остаться в штаб-квартире на ночь — заставляет в буквальном смысле: изымает палочку и запирает все портключи в кабинете. Гермиона гуляет по поместью, пока ноги не начинают заплетаться, а глаза не слипаются. Кровать Драко пахнет им, и она задумывается, сколько времени прошло с тех пор, как он здесь спал. Она ложится и в течение часа не может уснуть, поэтому разглядывает полку. Перевернутая колдография исчезла. На ее месте стоит новая рамка, обращенная к кровати. Она смотрит на их снимок, тот, который оставила ранее, пока не погружается в сон. День: 1462; Час: 8 Она просыпается из-за плача, и когда зрение достаточно проясняется, она видит Драко, стоящего на коленях на кровати, и понимает, что плачет она сама. Гермиона поднимает руки так стремительно, что ударяет себя по лицу, быстро вытирая слезы. Драко продолжает пялиться на нее с совершенно невозмутимым видом. — Извини. Наверное, мне что-то приснилось. — Она слегка в ужасе от того, что плакала во сне. Кроме того, что он поймал ее в своей спальне, когда было несколько других комнат, которые она должна была занять. Он кажется нерешительным, смотрит на часы, и время принимает решение за него. — Финниган в больнице, Саймон мертв, Тим умер в ночь, когда ты получила травму, почти сразу после того, как мы попали на место. Роджерс вернулся. Ты хочешь навестить Финнигана или отправиться на ближайшую миссию? Гермионе требуется несколько секунд, чтобы моргнуть и попытаться переварить информацию, которую он только что выдал. — Саймон, — шепчет она и печально качает головой. — Симус в порядке? — Думаю, он будет в состоянии вернуться завтра. — С каких пор мы отправляемся навестить друзей? Особенно тех, которые не умирают? — Ну, я не хотел поднимать вопрос о твоем психическом здоровье, но, так как подобное мое поведение тебе не в новинку, ведь деликатность для тебя как кирпич на голову... ты достаточно стабильна, чтобы вернуться сегодня вечером? — Да, — огрызается она, отвечая ему его же взглядом. — Тогда вставай, — говоря это, он сам съезжает с кровати и встает на ноги. Она замирает, лишь бы показать ему, что вылазит из кровати по собственному желанию, а не по его приказу, пусть это и выглядит немного по-детски. Ее взгляд снова падает на фотографию на другом конце комнаты, но она быстро отворачивается, поэтому Драко не замечает. Она не хочет заставлять его чувствовать неловкость или давать знать, как много значит для нее то, что он не только оставил фото, но и поместил в рамку. Это значит для нее больше, чем следовало бы. — Пожалуй, ты единственный известный мне человек, который так сильно улучшает свои боевые навыки, но все же почти погибает в девяти случаях из десяти, — он говорит это таким тихим голосом, что Гермиона почти забывает, что это оскорбление. — Для такого серьезного человека, тебе слишком нравится сильно преувеличивать, — она фыркает и пытается разгладить складки на рубашке, как будто имеет значение, есть они или нет. Она ненавидит эту одежду. В этой одежде она почти умерла. — Если я сильно преувеличиваю, что, впрочем, неправда, значит, я не особо-то и преувеличиваю. — Какой в этом смысл? Это одно и то же. — Я не говорил, что это не так. — Он все еще смотрит на нее суровым взглядом, когда она поднимает глаза. — О чем ты вообще? Люди лгут в разговоре каждые десять предложений? — Это была не ложь. — Я не сказала, что это так, просто ты заставил меня задуматься об этом, поэтому я решила спросить. Он бросает на нее очень жесткий взгляд, когда она снова смотрит на него, и медленно произносит: — Тебе стоит отдохнуть еще одну ночь, Грейн... — Нет. — Ты... — Мне это нужно, — она умоляет, и он понимает. Она знает, что он понимает, и, возможно, он был на ее месте раньше и знает, о чем она говорит. — Ладно, — он делает паузу, изучая свою руку, и бросает ей коробку, на крышке которой стоит штамп Феникса, что говорит ей о находящихся внутри портключах. — Я удивлен, что она отпустила тебя. — Что? — Смерть. С самого начала войны она шла за тобой по пятам, особенно с… Я удивлен, что она отпустила тебя. — У нее не было шансов, — хмыкает Гермиона. — Против Гермионы Грейнджер? Нос по ветру, хвост пистолетом и все такое? Да уж, не было. Пожалуй, я не настолько удивлен. Он широко улыбается, и волна одиночества и страха отступает в некое слишком глубокое место, которое сейчас ей не найти. День: 1462; Час: 10 Джинни обнимает ее, бормоча извинения за свое поведение и о том, как не хотела говорить о своей семье. Гарри улыбается, как дурак, и не отпускает Гермиону даже после того, как ее атакуют Лаванда и Анджелина. Он не разжимает объятий, когда чувствует, как дрожат ее плечи, потому что знает, что она нуждается в нем для успокоения, и чтобы никто не заметил ее покрасневших глаз. Она принимает душ в убежище, слишком сильно вытираясь, как будто одежда могла испачкать ее с момента последнего душа даже после того, как была выстирана. Она оставляет вещи в ванной и направляется в комнату Драко, когда Джинни приподнимает бровь и сообщает, что тот перенес ее чемодан в свою комнату на утро после того, как Гермиона попала в Святого Мунго. Она не отвечает на невысказанный вопрос и поспешно удаляется в спальню под предлогом того, чтобы не стоять как дура в полотенце. — Он сжигает твою одежду... — Гарри замолкает, выходя из комнаты, указывая каким-то непонятным жестом в сторону кухни. — Что? Моя одежда в чемодане. — Другую. Она идет на кухню, останавливается перед открытыми стеклянными дверями и видит, как Драко ходит вокруг ямы с огнем. Горят три мусорных мешка, сверху одного она видит одежду, которую оставила в ванной. В опускающихся сумерках они с Малфоем встречаются взглядом. Оба молчат, понимая друг друга без слов. — Я удивлен, что ты не кричишь, — раздается из-за спины удивленный голос Гарри. — Она не смогла бы избавиться от крови, — отвечает за нее Драко, возможно, зная, что она не может произнести ни слова. Вместо этого она смотрит на горящую одежду. На ней не было крови.