The Fallout

День: 1467; Час: 6 Она просыпается и видит Люпина рядом с кроватью, слабый огонек свечи в изголовье играет тенями. Похоже, Люпина занимают какие-то мрачные мысли. Когда он замечает, что она не спит, на его лице сменяется десяток разных эмоций, правда, Гермиона не может понять, какие из них настоящие, а какие родились из отблесков дрожащего пламени. Рассвет пробивается сквозь высокие рамы помещения, временно отведенное под лазарет в Малфой мэноре. Она испытывает плечо — то отзывается болью, двигается с трудом, но тем не менее, болит значительно меньше. Бедро и рука покрыты липкими зельями, повязки на них трутся о кожу, но она чувствует, что и эти раны тоже скоро заживут. Перед глазами вспыхивают отчетливые картинки воспоминаний, причиняя боль. — Где Джастин? — Гермиона закашливается из-за сухости в горле. Люпин медлит с ответом. — Я сожалею. Она откидывается на подушки, закрывает глаза от подступающих слез и выдыхает сквозь зубы: — Господи. — Браун потеряла руку. Мы бы отрастили ее заново, но ей пришлось слишком долго ждать, теперь уже не получится. Она не стала бросать Гарри и Джинни одних. Про Финнигана они не знали, но ты, я полагаю, догадываешься. Она кивает, слезы пробиваются через плотно сжатые веки. Ей приходится несколько раз сглотнуть, чтобы избавиться от вязкого обжигающего комка, который не дает говорить. — Значит, с остальными все в порядке? Как Дин? — Остальные целы, восстанавливаются. У Дина на лице останется глубокий шрам, и другой — через весь живот. Еще каких-нибудь пять минут, и он бы погиб, поскольку угодившее в живот проклятие задело внутренние органы. Он... — Но он в порядке? «Джастин, Симус, Джастин. Боже мой, Джастин, он должен был стать отцом. Он был напуган и переживал, и нес всякую ерунду с идиотской улыбкой, и он должен был стать замечательным отцом». — В порядке... хотя, не представляю, как ни один из вас еще не свихнулся. Вы поступили очень глупо. Не появись Малфой в Мэноре, не разыщи меня в разгаре очередной операции, вы бы все погибли. Едва ли ей удается уловить смысл его слов, оттого как изматывающе кружится голова, оттого что тяготы войны сдавливают грудь, оттого что перед глазами стоит образ Джастина в галстуке и со стопкой книг в руках, когда тот был еще подростком. Интересно, у него будет сын? Знал бы он хоть что-то о человеке, выдающемся человеке, каким был его отец, чем он пожертвовал и что это означало? Аст практически ничего не знала о Джастине, откуда, спрашивается, было бы узнать о нем его ребенку? Как, спрашивается, его ребенок должен был бы уразуметь всю глубину несправедливости, которой обернулась эта война? Она украла его у ребенка, у нее, у них, у мира. — Тебе сообщил Драко? — наконец с трудом спрашивает она, поднеся руку ко лбу. Ее трясет под тонкой больничной простыней. Драко и его «будь умницей», нервно теребящий руки Джастин, полный жизни Симус, но один миг — и он мертв. — Насколько я понял, он где-то двадцать минут простоял с монетой в руках около Мэнора. Минерва сказала, было похоже, что он чего-то ждал, но чего именно, он не говорит. Он проломил стену, как я думаю, когда понял, что никто не попросил подкрепления. Минерва и Малфой отследили меня, чтобы спросить, не знаю ли я, куда вы все отправились, и я все понял, как только Малфой замаячил через дорогу. Я должен был догадаться, когда виделся с Гарри после допроса, должен был достаточно хорошо изучить вас обоих. — А... Нам... — Мы нашли Рона. Он в Мунго, живой. Чувства захлестывают и подчиняют ее себе, и вот уже она расклеивается, трясется от рыданий, но ей все равно. Слишком долго она ждала, чтобы дать волю эмоциям, запирая и удерживая их внутри. На этот раз они побеждают, захватывают ее. Так и нужно. Хотя она также испытывает какой-то непонятный отвратительный стыд, из-за чего горе ощущается только острее. «Ты не должна была сломаться во время войны, ты должна была быть сильнее того, насколько вообще человек способен быть сильным. Ты должна была привыкнуть, привыкнуть принимать смерть и потери так же естественно, как дышишь. И справляться должно было стать легче. Не должно было быть больно. Настолько. Сильно». Внутренности и сердце жжет от печали, а от проблесков надежды и облегчения становится только хуже. На подсознании вместе с горечью и чувством вины беснуются жуткие и темные мысли о жертве, последствиях и их цене. Они появляются под конец ее эмоциональной бури, и заставляют так сильно сотрясаться в рыданиях, что Гермиона не может сделать очередной вдох и лишь беззвучно и мучительно вздрагивает. Она запускает руку под подушку и закрывает ей лицо в попытке спрятаться от всего, что навалилось. Люпин дотрагивается до ее ладони, но она отстраняется от касания, притягивает руку к себе и теряется в рыданиях. День: 1467; Час: 14 Гарри обнимает Гермиону, старясь не потревожить ее руку. Благодаря повязке через плечо рука постоянно находится на весу. Гермионе совсем не нравится ее носить, но ей сказали, что нужно свести движение к минимуму. — Шрам просто ужасный. Она смотрит вниз на грубую полосу, поднимающуюся до середины левой руки, замечает еще одну, поменьше, на бедре. Шрам на руке самый уродливый из всех, что у нее есть, и она ненавидит его, но все-таки оставляет. Он напоминает ей о Симусе, о том, что она еще не утратила способность чувствовать. — Спасибо, Гарри. Он улыбается по-мальчишески обезоруживающе, заставляя ее улыбнуться в ответ, но улыбка безжизненно застывает на лице. В его глазах она хочет обнаружить такие необходимые ей понимание, скорбь и отражение физического ощущения того, чего им все это стоило, но замечает только одно, и этого мало. Они погибли ради Рона. Они погибли ради нее. Они погибли ради Гарри. — Все хорошо? — по его тону ясно: он знает, что ответ будет отрицательным. Он чуть склоняет подбородок, пытаясь проследить ее опускающийся взгляд, но она и не думает скрывать свои чувства. — Нет. — Я... Я знаю… Я никогда не хотел, чтобы кто-то умер, Гермиона. Я… — Гарри, я не говорила, что ты этого хотел. Просто… — Это был единственный способ. Если бы мы все могли выбраться оттуда живыми, я… «Мы могли еще немного подождать, мы могли собрать группу побольше, мы могли активировать монету, мы могли не разделяться, мы могли…» — Он должен был стать отцом. — Что? — Джастин. — Она поднимает глаза к потолку, глядя, как расплывается перед взглядом картинка, шмыгает носом и мотает головой из стороны в сторону, словно хочет сказать: «Нет, не подумай, я вовсе не плачу в очередной раз». — Он никогда не узнает, что я была права. Он никогда… Ничего. Он никогда и ничего больше не сделает. Она хочет отдернуть ладонь, когда Гарри мягко обхватывает ее своей. Только поначалу, инстинктивно, и за это злится на себя. Он подумает, что она винит во всем его, а он этого не заслуживает. Не от нее. Они все согласились, они знали цену, осознавали риск, они все согласились. Зачем они согласились, зачем они… — Я знаю, — шепчет Гарри и притягивает к себе, обнимая за плечи. — Если бы я мог спасти его… если бы мог всех их спасти. Но я не могу. Никто не может, поэтому нам нужно довольствоваться тем, что удалось сделать. Мы спасли Рона, Гермиона. Мы спасли его, и теперь он здесь. Наш Рон. Не надо… Это был не твой выбор, и не думай, как будто ты приняла решение за них. И… — От этого не… — Мы больше ничего не могли сделать. Если бы мы промедлили, Рон мог бы погибнуть или… — Но Джастин и Симус теперь мертвы. — Она ощущает, как Гарри напрягается, объятия перестают быть теплыми и хоть сколько-нибудь утешительными. — У Дина теперь шрам на всю жизнь, и он потерял лучшего друга. Лаванда потеряла руку. Симус и Джастин мертвы. Мертвы, мертвы, мертвы. Они… — Герми… — Чего стоит одна жизнь в сравнении с двумя другими? Чего… — Герм… — Гарри резко отстраняется, и она лишь на мгновение встречается с ним взглядом, но этого достаточно, чтобы увидеть в его глазах осуждение и потрясение. — Мы приняли это решение, Гарри! Ты, я, Джинни. Симус тоже, ладно — может быть, хотя, в конечном счете он погиб ради меня. А Джастин? Он едва знался с Роном. Он пожертвовал жизнью не ради Рона, Гарри! Так ради кого тогда? Ради нас? Потому что нам нужна была любая доступная помощь, а ты… Гермиона прерывает саму себя, прижимая тыльную сторону ладони ко рту, чтобы не дать всем мрачным мыслям вырваться наружу. Она не может с собой справиться. Она перегружена сотней разных эмоций, и они распирают ее изнутри до тех пор, пока не заставляют разорваться, не заставляют расколоться, не раздирают на куски. Голос Гарри звучит до того мрачно и напряженно, как будто и он испытывает то же самое и словно говорит с торчащим из груди с ножом: — А я что? Она не станет его винить. Она первой готова за все ответить, потому что он уже и так пожертвовал слишком многим. Если с тем, что она переживает сейчас, ему приходилось мириться все время… — Ты знаешь, что я люблю Рона, и я бы ни секунды не раздумывала, чтобы пожертвовать своей жизнью ради него. Лучше бы я умерла, а… — Что? Ты рехну… — …не они! Я чувствую, что не заслужила, что не имею права смотреть на Рона, потому что не я… — Гермиона, — шепчет Гарри. Ужас в его голосе заставляет ее сфокусировать взгляд, заставляет снова собраться до состояния бушующей смеси из плоти и эмоций. Его глаза — зеленые искры на побледневшем лице — широко открыты. — Столько лет ты убеждала меня не корить себя за неподвластные мне вещи, и вот теперь сама этим занимаешься. Джастин, Симус… Как бы ни было больно, они сами приняли решение пойти. Все мы понимали, что могло случиться. Они знали, что не обязаны были идти. Они погибли за то, во что верили, пусть это и несправедливо, или… — Они все умирают, Гарри. — Кажется, она сломлена. Может быть только сейчас, но она больше не в силах притворяться. — Все, кого я люблю, все, кто когда-либо становится мне небезразличен… Их у меня всё забирают и забирают. И у меня почти никого не осталось, чтобы отдать… Но те, что еще есть, если и их у меня отнимут, я… — Гермиона, ты не можешь так думать, не можешь. Я с тобой, Рон рядом. Джинни, Молли, Артур… — Знаю. Она видит, что к глазам у него подступают слезы, что, возможно, себя он пытается убедить не меньше, чем ее. Может быть, Гарри лучше удается прятать вину, и он лучше разбирается в разрушительном давлении в груди, но, похоже, может лишиться достигнутого покоя, а ей нельзя становиться тем, кто его спровоцирует. Он снова сжимает ее руки в ладонях, сильнее, чем нужно, и слегка встряхивает: — Все будет хорошо. Теперь нас трое, мы переживем войну, я обе… — Не надо, — она закрывает глаза, не в состоянии даже справиться с мыслью о том, что он закончит фразу. — Нельзя так думать. Виноваты Пожиратели смерти. Они убили Симуса и Джастина, а не мы или принятые ими решения, это сделали наши враги. Нельзя забывать об этом. Ты ведь знаешь. Ты такая умная, Гермиона, и… — Хорошо. — Хотя на самом деле она хочет сказать: «Замолчи, замолчи, замолчи». Он перестает так сильно сжимать ее руки: — Мы должны держаться за то, что имеем. Мы обязаны, правильно? Гермиона снова встречается с ним взглядом, сильно прижимая ладонь к груди. Он до того пристально вглядывается в ее глаза, что она в очередной раз опускает свои. — Да. — Правильно. Хорошо. Вот увидишь, — бормочет он и берет за руку, чтобы снова потянуть за собой в сторону коридора. — Я тебе покажу. Рон до сих пор без сознания. Целители считают, что он не очнется до завтра, но его лечат, ему вводят физраствор. Идем. Должно быть, из-за рыданий переполняющее ее горе обретает просто колоссальные размеры, выталкивая на поверхность необходимость его выразить. Так она думает. Во многих отношениях Гермиона потеряла способность чувствовать, но здесь и сейчас она льет слезы не от грусти. Она держит в своих руках руку Рона, крепкую и теплую; на его лице почти что умиротворенное выражение, пульс ровный. Она не признается себе, что долгое время опасалась худшего. Вот только Рон жив, он цел и невредим, и Гарри обнимает ее за плечи, опираясь подбородком на макушку, и она ощущает, как сильно бьется его сердце. Как-то так выходит, что ее горести перестают иметь значение, ведь так или иначе, они втроем справились. День: 1467; Час: 18 Гермиона проходит мимо Драко на лестнице. Он даже не останавливается. День: 1468; Час: 15 Три коробки и чемодан. Она опускается на колени, как перед алтарем, и смотрит на них. О чем она молится — о прощении, об укрытии, об искуплении грехов? Целая жизнь, больше двух десятков лет, а все его личные вещи умещаются в какие-то три коробки. Это неправильно, несправедливо. Да он должен был оставить после себя целую гору всего. Все на свете должны были встать и задуматься, чего они лишились: целой жизни, человеческой души, достойного человека. Джастина. Неужели такое возможно, и в этом мире он занимает место, равное всего трем коробкам? И вся его жизнь сводится к горстке вещей? Почему он не занимает все пространство от земли до небес? Это жестоко. Так же жестоко, как было, когда она зашла в комнату Невилла и увидела на комоде Библию. Последняя глава, которую он читал, была заложена ленточкой: «Страшный суд». Тогда-то она и разозлилась. На Бога, на мир, на себя, вообще на все. Три коробки. День: 1469; Час: 14 На два дня Гермиона прячется в темноте своей спальни. Из-за того, насколько велики ее горе и чувство вины, она боится, что больше никогда оттуда не выйдет. День: 1469; Час: 17 Симуса хоронят в Ирландии ярким солнечным днем, среди склонов зеленых холмов. Рядом с Гермионой стоит Гарри, преисполненный чувства вины и готовый оказать поддержку. Она смотрит на Дина поверх гроба, тот смотрит на нее. Когда волынки заводят свою погребальную песню, родные Симуса, и без того охваченные горем, начинают плакать только громче. Гермиона не сводит глаз с матери Симуса, желая, чтобы та подняла голову и взглянула на нее, и обвинила во всем, и накричала, и возненавидела. Орден и Министерство никогда не сообщают близким погибшего, что именно послужило причиной смерти. Никогда не сообщают обстоятельств, не рассказывают о задании. Но Гермиона все же раскрывает одну подробность женщине, стоящей рядом, наклонив голову к ее мертвенно-бледному лицу. «Симус — герой. Он погиб, спасая мою жизнь». Она ждет ударов и ненависти, но за ее словами следует кое-что похуже — объятия. Ее тело оказывается тесно прижатым к телу женщины, а на плече раздаются рыдания. Гермиону чуть не разрывает от внутренних противоречий между чувством вины, печали и сожаления. Она мысленно обращается к Симусу, пытается выразить свою благодарность, но слова подводят ее. Она всегда осознавала, насколько сильно влияние слов на ее жизнь: из них она черпала знания, они могли заставить рассмеяться или заплакать, взять себя в руки или причинить боль. Слова обладали могуществом. Но никакое слово, ни одна строчка, ни целая книга не смогут выразить всю глубину ее признательности, размер долга перед Симусом, невыносимую тоску и звенящее сожаление. День: 1469; Час: 23 — Наверное, всегда будет хотеться, чтобы последняя встреча прошла иначе. — Чего? — Гарри улыбается — Гермиона слышит это по тону его голоса — но, когда она оглядывается на него, улыбка пропадает. — Когда кто-нибудь умирает, я каждый раз вспоминаю тот момент, когда видела их в последний раз. Это первое, что приходит в голову. И этот момент всегда оказывается неидеальным. Я думаю о том… что должна была сказать «я люблю тебя», «спасибо», должна была сказать, насколько они мне небезразличны. Что нужно было больше вместе с ними смеяться и обнимать их. — Но ведь мы никогда не знаем… Я хочу сказать… — он замолкает и пожимает плечами. — Я понимаю. Мы почти никогда не знаем, что последняя встреча — прощальная. Поэтому, когда так получается, я всегда думаю, что не буду зацикливаться на всех этих бессмысленных глупостях, что буду дальше радоваться жизни вместе с теми, кого люблю… но я забываю. Больше всего меня бесит, что я столько всего помню, но забываю именно об этом. Гарри барабанит пальцами по стене, и Гермиона оборачивается на звук, отвлекаясь от колдографии с веселящимися гриффиндорцами. — При встрече специально думать о том, что это в последний раз — какой-то уж слишком нездоровый подход. Сомневаюсь, что мы бы так долго протянули. — Не знаю, что хуже, Гарри. Я… — Последняя встреча с кем бы то ни было никогда не будет такой как надо. Что бы ни произошло во время этой встречи, тот факт, что после нее человек умирает, не изменится. Она всегда неидеальна, Гермиона. — Да, но… Просто хочется, чтобы она прошла по-другому, — она замолкает и морщится от посетивших голову мыслей. — Я все еще вижу их. Все еще вижу, как Джастин смотрит на меня снизу. Он выглядит таким же напуганным, как тогда, когда рассказал мне, что станет отцом. Теперь он никогда не сможет узнать, каким потрясающим он… — Гермиона… — Невилл в этих своих идиотских штанах… — Эй… — Симус. Каждый раз, когда закрываю глаза, я вижу Симуса. Он умер… на моих руках и ради меня. Люди рисковали своими жизнями ради меня, убивали ради меня, но Симус умер не ради того, за что мы сражались… он умер ради меня, Гарри! Ради меня. А я… — Гермиона сглатывает, сдерживая слезы, сжимает губы и взмахивает рукой, как будто пытается отогнать что-то, что мешает ей продолжить. — Я никогда, ни разу в жизни не чувствовала себя такой виноватой. Я спорила с ним, предала его и не стала делать вид, что понимаю. Я не обняла его, не поблагодарила за то, что он вернулся, я… — Гермиона, прошу тебя, ты не можешь… — Я ничего не сделала. Даже не сказала, что прощаю его. Кто я после этого? В кого я превратилась, что… — Ну что ты, Гермиона, не надо… — Война все-таки, можно было и сообразить. Можно было сказать ему, что он мой друг и мне не наплевать на него, а не заставлять думать, что… что… Он пожертвовал жизнью ради меня. Зачем было совершать такую глупость? Ведь я люблю жизнь и изо всех сил сражалась, и все равно каждый день я жалею, что он так поступил. Очень, очень сильно жалею… — Замолчи, — шепчет Гарри, качая головой, и притягивает ее к себе. Гермиона сопротивляется, но он только крепче обнимает ее и говорит что-то, уткнувшись в волосы, хотя она ни слова не может разобрать. Его тоже трясет, потому что он понимает ее чувства. Потому что Гарри Поттер знает, каково это, когда люди погибают, спасая твою жизнь. Потому что он сам просил их сражаться, потому что ради него люди заплатили своим правом на существование, чтобы уничтожить Волдеморта. Потому что каждый раз, когда Джинни скорбит по брату и Гарри успокаивает ее, он чувствует, что сам должен был умереть вместо Фреда. Всякий раз, когда он смотрит на кого-нибудь из семьи Уизли или занимает место напротив пустого стула за их обеденным столом, он помнит об этом. Потому что Гарри знаком с глубиной, горечью и ненасытностью безмерного чувства вины, которое она сейчас испытывает. Им некуда от него деться. Его не затолкать в коробку с пометкой «Война» и не спрятать в дальнем углу своего разума. Это чувство у них в крови, оно не дает свободно дышать, оно сковывает их тела. День: 1471; Час: 11 — Было так мерзко, вы себе не представляете, — на лице у Лаванды появляется гримаса отвращения, Гермиона закусывает губу от воображаемой боли, а Гарольд перестает ухмыляться. — Знаете, в мире магглов сдают кровь… Мне всегда казалось немного странным расставаться с чем-то настолько личным, понимаете? — Ну, это же для людей, которым… — Я знаю, — перебивает Лаванда, отмахнувшись единственной рукой. — Хотя, мне кажется, если бы не боль и не обстоятельства… В смысле, ты понятия не имеешь, каково мне было оставить руку лежать на земле. Смотреть на собственную конечность, такую родную и знакомую, пока она там просто валяется, как какая-нибудь туфля. — Она забрала ее. — Что? — Гермиона, наверное, выглядит так, как будто ей еще более противно, чем тогда было Лаванде. — Ну, однажды я умру… от старости, — Лаванда тянется к прикроватной тумбочке и стучит по ней, — и хочу, чтобы меня похоронили вместе с рукой. Она у меня тут в личном шкафчике, законсервирована. Гермиона хлопает глазами, глядя на нее, пока не доходит, что нужно что-нибудь сказать в ответ. — Что ж, это… здорово, Лав. — Немного дико, я знаю, но все-таки она моя. Я не собираюсь навещать ее или что-то в таком духе, — Лаванда смеется, и Гермионе остается только присоединиться к веселью. — Ты поступила очень смело. Лаванда пожимает плечами, глядя на свою постель. — Знаю, обо мне много чего думают, но я лучше потеряю руку, чем своих друзей. — Вряд ли кто-нибудь теперь в этом усомнится, — Гарольд широко улыбается и касается ее виска, после чего удаляется в уборную. — Почему… — начинает Гермиона. Она изучает взглядом больничную простыню и затем проводит по ней рукой. — Почему вы прятались под крыльцом? — Мы ждали, пока вы доберетесь до двери. Тогда оно для нас было единственной защитой. Так мы могли прикончить Пожирателей смерти при первом же появлении — застать их врасплох, потом мы вылезли из укрытия и добили тех, кто остался. Нас было всего трое. Останься мы снаружи… — Вы были бы, как на ладони… — Ага. Воцаряется тишина, и Гермиона перестает искать, чем бы ее заполнить, пока Лаванда нервно теребит ее руку пальцами. — Слушай, Миона… Я знаю, все это довольно гадко, вся эта… ерунда с одной рукой… — Что? Лаванда… — Нет, просто… Гарольд все равно не признается, потому что любит меня, но… мне… Я симпатичная? Я имею в виду… — Лав, — фыркает Гермиона и пихает Лаванду в коленку, — ты красавица. Гермиона продолжает улыбаться, несмотря на то, что глаза у Лаванды до краев наполнены слезами. Она чувствует, что так нужно. — Правда? Не как из шоу уродцев? — Нет! Ну, разве только твои волосы смогут стать гвоздем нескольких представлений, хотя… Гермиона съеживается, потом распрямляется и надеется, что Лаванда поддержит шутку. — Мои волосы? — та заходится истерическим смехом, и Гермиона расплывается в улыбке, довольная, что удалось ее развеселить, пусть даже всего разок. День: 1472; Час: 8 Люпин закрывает папку, набитую отдельными листками пергамента, на которых вкратце описаны самые тяжелые годы ее жизни. — Ты не оставляешь мне выбора. — Я понимаю. — Мы не можем тебя сейчас отстранить. Ты прекрасно себя чувствуешь, ты… как правило знаешь, что делаешь. Какого черта на тебя нашло в этот раз, ума не приложу. Вы бы все погибли. Кое-кому в таком случае могло бы посчастливиться умереть первым. Тебя бы заставили выдать всю информацию, и ты бы выложила наши планы и расположение убежищ… — Я понимаю, но… — По всему видно, что тебе наплевать или почти наплевать на жизни своих и шансы нашей стороны на… — Серьезно? Люпи… — Ты рисковала всем! Неужели ни одному из вас не пришло в голову, какой урон вы могли нанести? Соваться туда ради Рона было вовсе не храбро, а глупо! Мы могли лишиться всего! Гермиона резко выдыхает, в изумлении глядя на раскрасневшееся лицо Люпина. Она об этом вообще не задумывалась. Она думала только о своей жизни и жизнях тех, кто пошел с ней, она думала, что защищает остальных, потому что не позвала их за собой. — А потом ты поставила нас в такое положение, когда мы вынуждены были пойти спасать жизни тех, кто, судя по всему, так низко ценит наши собственные. У нас не было ни плана действий, ни точной карты, ни… — Люпин, прости, но я ценю… — Извинениями тут не поможешь, Гермиона. Ты облажалась. Да, мы вернули Рона, да, мы получили информацию. Но погибли те, кто мог выжить, и в целом все запросто могло пройти гораздо хуже. Все могло обернуться такой катастрофой, какую ты и представить себе не можешь. Спасибо Мерлину, что появился Драко Малфой, не то вы бы все погибли, и мы бы потеряли всякую надежду на победу. От стыда она опускает голову, кипя от злости на саму себя. Бывает, что перед угрозой мгновенной смерти она забывает о значимости последствий. И что война идет не только в одном конкретном клочке пространства, где она сама находится в данный момент, а повсеместно. До сих пор ей ни разу не приходило в голову: они не просто солдаты, они также могут влиять на развитие событий, как в лучшую, так и в худшую стороны. За рутинностью заданий и сражений легко привыкнуть к ощущению, что ты — лишь маленький кусочек мозаики, и упустить из виду всю картину целиком. Она думала о Роне и друзьях, которые пошли вместе с ней. Вряд ли она когда-нибудь еще чувствовала себя такой же эгоисткой. — Я не могу обещать, что этого больше никогда не повторится, но если я снова так поступлю, значит, для меня это действительно будет очень важно, и тогда ты можешь навсегда забрать у меня палочку. Прости, Люпин, но мы сделали то, что посчитали единственно возможным. Он долго смотрит на нее, и она надеется, что он поймет смысл сказанного, что увидит, насколько глубоко ее затронули его слова. — Тебя отстраняют от исполнения любых поручений Ордена и дают полгода магического испытательного срока, пока наказание не будет отозвано. Это означает, что ты не можешь использовать магию ни под каким видом, если только не окажешься в смертельно опасной ситуации. А до тех пор, любой группе, с которой ты отправляешься на задание, будет дан приказ докладывать о любом нарушении правил или принципов с твоей стороны. Если только попробуешь снова выкинуть что-то подобное… — Я не стану. Люпин тяжело вздыхает и убирает ее досье со стола. — Тогда иди отчитайся Д-девять. Она закрывает за собой дверь, оставляя Люпина сидеть, подперев голову рукой. День: 1472; Час: 17 Хотя Гермиона не отрывает взгляда от Малфоя, он ни разу не удостаивает ее ответным вниманием. После всего, что случилось, ей нужно, чтобы все прошло без лишнего напряжения, но она понимает, что Драко не станет ей потакать. Он сидит, откинувшись на спинку кресла и широко расставив ноги, и выглядит расслабленным, но Гермиона видит, как напряжены его плечи. Она ли тому виной, задание или вообще что-то другое? На столе рядом с его блокнотом стоит стакан, на дне лишь несколько капель жидкости. На журнальном столике — наполовину пустая бутылка без пробки, этикетка сорвана. Гермионе остается только догадываться, сколько он выпил сегодня, но, судя по румянцу, тронувшему его лицо, сейчас, пожалуй, самое подходящее или, наоборот, самое неподходящее время для разговора. Она с трудом дожидается, пока он заканчивает отвечать на вопросы касательно предстоящего задания, и из комнаты выходят наиболее опытные участники — те, которые просто приходят, выполняют свою работу и уходят. Новичкам же — тем, кто чего-то не понимает или напуган — требуется больше всего времени, чтобы наконец убраться. Она даже не уверена, что он знает о ее присутствии до тех пор, пока последний человек не исчезает в направлении коридора, и Драко невольно не переводит на нее взгляд. Его лицо похоже на лицо статуи: красивое, и в то же время лишенное всяких эмоций. — Ты злишься. — Ты что, сама решила, какое у меня настроение? — Она не ожидает, что он вообще станет отвечать. — Будь уверена, я… — Драко, — ей не хочется, чтобы вышло так надрывно, но это заставляет его замолчать. Ей нужно, чтобы разговор прошел спокойно, один-единственный раз. Чтобы все встало на свои места и при этом не оказалось слишком запутанным. С мгновение Драко ее разглядывает. Гермиона видит, как он пробегает языком по зубам и упирается им в щеку. — Удивительно, что ты не обиделась. Из-за того, что он обо всем рассказал. По крайней мере, она надеется, что он именно это имеет в виду. — Я… А должна была? Он ухмыляется, пожимая плечом. — Я бы обиделся. — Сюрприз-сюрприз… — бормочет Гермиона. — Что? — Наверное, мне стоит поблагодарить тебя. Он изумленно смотрит на нее и не верит своим ушам. — Это обязательно? — Да. Спасибо. Ты спас наши жизни. — Ну, я уверен, скоро прискачет Поттер и отправит тебя на очередное смертельное задание. Похоже, он выбирает такие, к которым у тебя есть личный интерес. Гермиона хлопает глазами, глядя на него, и непонимающе мотает головой. — Чего? — Если не принимать во внимание тот факт, что они могли вытрясти из всех вас информацию, а затем, когда вы провалились, скрыться, лишив нас шанса… идти вам тогда на помощь было бы бессмысленно. Как бы ей ни хотелось обратного, его слова больно ранят. — Драко… — Мне приходилось видеть, как ты сражаешься за свою жизнь, но стоит появиться Поттеру и сказать, что есть ради чего пожертвовать, ты перестаешь ее ценить. Ты знала, что у вас, блядь, не было ни единого шанса, так в чем же дело? Тебе это слишком подходит — сдохнуть в каком-нибудь героическом сражении под боком у Гарри? Ты нарисовала в своей голове такую чудесную картину? А может, получилось даже лучше, чем ты думала? Ты посреди коридора, Гарри под крыльцом, Уизли за решеткой. Слишком дале… — Прекрати. Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Я… — Гермиона тычет пальцем в воздух, и Драко вскакивает с кресла. — Таким образом ты хотела наверстать упущенное на Кладбище? Или дело в том, что ты наконец понадобилась ему? Что… Она заставляет его замолчать, швырнув в голову подушку, но этого мало, чтобы почувствовать себя отмщенной. — Иди ты к черту, Драко Малфой! Я пыталась спасти Рона! Я бы сделала это для кого угодно из своих друзей! Я бы поступила так же, даже если бы Гарри не появился и не попросил меня! Он здесь ни при чем, и не вздумай его обвинять. Я сама сделала выбор, и ни капли не жалею об этом! Мы спасли Рона и… — И тебе было бы насрать, если бы не… — Я сказала: «Спасибо»! — Мне не нужна твоя… — Что тебе нужно? А, Драко? Что тебе от меня нужно? Я приняла самое правильное решение, какое могла… — Сдохнуть? — Спасти Рона! Я бы позвала тебя на помощь, но мне абсолютно не хотелось втягивать тебя в это мероприятие. И ты должен это понимать. Я… — Зачем? — Для тебя бы там было слишком много противоречивых факторов. Каж… — Зачем мне обо всем этом знать, — и это вовсе не вопрос. На секунду Гермиона умолкает, и они оба сверлят друг друга взглядом. Он хочет, чтобы она в чем-то призналась? Чтобы сообщила, что намеревалась сделать? Или он пытается заставить ее почувствовать себя неловко или глупо, как будто она обязана все объяснить, ведь он заслуживает получить от нее ответы? Ее воротит от этой игры в угадайку. — Не знаю, — пусть сам теперь теряется в догадках. — Почему ты меня не остановил? Если… — Что? — он вскрикивает так, как будто она сообщает, что на нем загорелась рубашка. — Ты знал… — она умолкает, когда его лицо превращается в маску ярости. Он подступает к ней на шаг и одновременно хватает за рубашку, отчего Гермиона словно врезается в стену, наклоняет к ней побагровевшее лицо с надувшейся на виске веной и взглядом, подобным острию лезвия. — Только попробуй заикнуться, что оставила мне выбор. Ты сама его сделала, а я предпринял единственное, что мог. Все, что сделала ты, так это потребовала, чтобы я смотрел, как ты уходишь. Чтобы позволил тебе умереть. — Нет… — Да, — шипит Драко. — Когда ты ушла, ты выглядела как ребенок, стоящий перед Волдемортом без палочки. И ты ждала, что я, что я… Ты заставила меня… а теперь обвиняешь?! Она вздрагивает, когда он выкрикивает последние слова, отдергивая от нее руку, как от прокаженной. — Я не обвиняю тебя! Прости, я… Я поблагодарила тебя! Ты неправильно понял! Я не хотела сказать, что ты должен был остановить меня, я знаю, что у тебя не было выбора. Я имела в виду… Если ты собирался пойти… Почему пошел к Люпину? Почему вернулся… — А ты, блядь, как думаешь?! — орет он, разводя руки в стороны, задевает лампу, и та падает, хотя не разбивается. Как будто пространство между его руками должно ответить на все ее вопросы. Но там ничего нет, только пустота, и Гермиона не понимает. Она выдыхает, стискивает челюсти и качает головой. Все рушится. — Слишком сложно. Прежде чем уйти, она замечает тень замешательства, пробежавшую по его лицу. День: 1473; Час: 12 Может, между хлынувшим ливнем и яростным сотрясанием громового раската, с которым разверзлись небеса, на мгновение все и затихает, но Гермиона не замечает этого. Такое ощущение, что весь дом дрожит от грохота; она так резко вскидывает голову к окну, что сводит шею. В течение часа она смотрит на дождь. До конца ненастья больше не слышно грома, все вокруг спокойно. День: 1473; Час: 15 Небо слегка голубое, на фоне черной коры и зеленоватых пятен — почти что белое. Чудно: к ветке на проволоку подвешена кормушка для птиц, пустая, если не считать столбиков из грязи, собранных дождем. Птицы то появляются, то пропадают среди листвы; дождевые капли после грозы, прошедшей несколько часов назад, медленно сползают с верхушек массивных крон деревьев. От этого листья подрагивают, и, когда вода шлепается на различные объекты, отовсюду раздаются звуки, которые заставляют Гермиону пугаться сильнее, чем следовало бы. Ей всегда приятно слушать дождь через открытые окна и наблюдать, как мир вокруг гневается во время бури. Сейчас же все по-другому, сейчас почти стемнело, а ее ноги облеплены глиной и, насквозь промокшая после ливня, она вся дрожит на холодном ветру. Она прислушивается к окружающим звукам, стараясь привыкнуть к тем, которые издает природа, чтобы наверняка получилось отличить их от чужеродных. Тратить время впустую и палить заклинаниями по дождевым каплям — последнее, что ей сейчас нужно. Сквозь листву она замечает птицу, парящую в бледно-голубой выси. В отдалении стелется туман; он укрывает холм, на котором располагается лес, и по мере того, как они пробираются вперед, подползает все ближе. Они шумят сродни тому, как шумит надвигающаяся буря: шорох одежды, шелест листвы, хлюпанье и чавканье грязи под ногами, скрип отодвигаемых ветвей, энергичное дыхание — все это сливается в единую мелодию, звучащую наподобие какого-нибудь первобытного ритма, заклинающего небеса от бури, и он нарастает вместе со жжением в ногах. Дин бежит сбоку, и каждый раз, когда Гермиона бросает взгляд в его сторону, видит шрам, оставшийся после ее никудышного лечения. Со временем она привыкнет, но сейчас, глядя на него, она может думать только о Симусе, о Дине, вытаскивающем ее с края пропасти, и о них двоих, стоящих в коридоре и потерявших всякую надежду. Каждый раз, когда она смотрит на Дина, ей неудержимо хочется его обнять. «Помнишь, когда мы были абсолютно уверены, что погибнем вместе, когда мы были одни, и не на что было надеяться? Помнишь?» Впрочем, она знает, что Дин никогда в жизни не забудет, как не забудет и она сама. Она побывала во множестве опасных ситуаций, она была на волосок от смерти, можно сказать, в каких-то мгновениях от погибели, в миллиметре. Но было в тот день и кое-что еще. В ту минуту в коридоре она попрощалась с Дином и с жизнью, и с весьма высокой вероятностью это могло стать последним, что она сделала бы в своей жизни. Из-за этого мгновения ее всегда будет тянуть к Дину, даже если однажды их пути разойдутся. Из-за этого каждый раз, когда он окажется рядом, она будет испытывать необходимость обнять его, улыбнуться и произнести: «А знаешь, мы живы». Лес неожиданно заканчивается, и ей приходится схватиться за дерево, чтобы не скатиться с края холма. Деревце молодое — пальцы почти что полностью смыкаются вокруг ствола; как раз в ту секунду, когда ноги перестают скользить по жиже, раздается треск. Из-за резкой остановки одежду забрызгивает грязью, но Гермиона этого не замечает, она разжимает пальцы, и в следующий миг один из авроров ловит ее за руку, а ствол в конце концов переламывается. Аврора заносит в сторону, и, охнув, он падает спиной на скат холма. У подножия стоят еще трое членов группы, сконфуженных и перепачканных. — Когда, черт возьми, мы пересекли границу с маггловским миром? — Дин с трудом переводит дыхание, положив руку ей на плечо и глядя вниз. Как будто она сможет удержать их обоих, если он поскользнется или случится еще чего. Гермиона бросает взгляд на Драко: тот вытаскивает карту из кармана, он слишком занят, чтобы отвечать на какие бы то ни было вопросы. Снизу раздается разномастное гудение автомобильных клаксонов. Гермиона поворачивает голову на звук и видит, как одна из машин резко въезжает в лужу грязи. Те четверо, что скатились с холма, пытаются забраться обратно, но склон слишком пологий, а путь назад превращается в порядком раскатанную горку. Прямо перед ними шоссе, по другую его сторону — здание начальной школы. Дорога огибает холм слева и затем исчезает в лесу, по правую его сторону у подножия располагается продовольственный магазинчик. Дальше Гермиона едва может разглядеть вывеску ресторана. Никакого дома или постройки, никакой жуткой конструкции, скрытой среди деревьев. Она убирает палочку обратно в кобуру на руке. Раньше она носила ее на бедре, но однажды свободный от заданий день в убежище вынудил ее потренироваться с палочкой Драко, и она поняла, что, храня ту таким образом может действовать быстрее. Правда, прежде чем привыкнуть к новому положению, она один раз чуть с ума не сошла, когда решила, что потеряла палочку — Лаванда тогда умирала со смеху. Скорее бы наступил тот день, когда больше не нужно будет стоять в одном конце коридора, и затем как можно скорее вытаскивать палочку, чтобы в его противоположном конце сбить горшок с края стола. Когда все закончится, она больше не наденет кобуру. Иногда она будет оставлять палочку дома просто потому, что сможет так сделать. Ей все равно как минимум полгода придется обходиться без магии. Гарри, Дину, Анджелине и Джинни — по три месяца. Лаванда получила шесть месяцев, так как это было их второе совместное нарушение дисциплины. Они не получили бы столько, но до конца войны находятся на испытательном сроке; так или иначе, пройдет еще много времени, прежде чем любой из них станет выходить из дому безоружным. Гермиона думает, что в таком случае она могла бы погостить у родителей, но так она как будто по-прежнему будет прятаться, даже если война к тому времени закончится. Она знает только то, что будет сегодня, и не больше. Возможно, после войны ей просто станет все равно. Возможно, она примет любое развитие событий. — Кто, блядь, рисовал карту? — выплевывает Драко и комкает листок бумаги, не оставляя тому ни единого шанса уцелеть. — ПиП, — еле слышно отзывается молоденькая девушка позади Гермионы, напуганная тем, каким тоном Драко задает вопрос, и своим первым заданием в качестве Феникса. Гермиона не может припомнить, кому она приходится дочерью, или хотя бы ее имени. — Просто, блядь, зашибись, — сердито ворчит Драко, бросая смятую карту под ноги. Гермиона выразительно смотрит на него, давая понять, что порицает загрязнение окружающей среды, но ничего не говорит, потому что по пути сюда у нее и так было слишком много поводов для расстройства. Драко впервые поддался уговорам ПиП и позволил им помочь в организации задания. Группа была создана год назад, и его членами являлись авроры, которые не могли сражаться из-за полученных ранений, а также все те, кто решил для себя, что не в состоянии участвовать в каких бы то ни было сражениях. С тех пор, как Чжоу Чанг лишилась пальцев на руке, она работает здесь. Группа Планирования и Подготовки рисует карты локаций, предоставляет командующим списки доступных бойцов, и, кроме прочего, составляет планы для каждого задания. Последнее слово при этом всегда остается за руководителем миссии, и он может либо воспользоваться всем, что подготовили к его заданию в ПиП, либо не использовать ничего. Вряд ли Драко когда-нибудь снова согласится на их услуги. — В какой-нибудь машине внизу наверняка есть GPS. Можем посмотреть, где мы находимся, и сравнить с теми координатами, на которых должны находиться по плану. — Дин смотрит на Драко. Тот явно не понимает, о чем идет речь, и выглядит так, как будто пытается решить — признаться себе в этом или нет. — Ты предлагаешь взломать машину? — Гермиона вскидывает брови, глядя на Дина, и в ее голосе против воли раздаются скандальные нотки, а губы сами собой поджимаются. — У тебя есть идея получше? Если локация близко, а Пожиратели смерти проверяют местность на предмет присутствия магии, тогда им нельзя использовать волшебные палочки. Они сейчас в мире магглов, и это означает, что здесь точно ничего не спрятано так, как, например, дом на Гриммо, потому что Пожиратели не рискнули бы использовать магию, даже чтобы просто открыть дверь. У команды всегда мало времени, и если враги еще не покинули укрытие, то совсем скоро обязательно это сделают. Бежать обратно к точке аппарации, переделывать карту, а потом добираться до новой локации займет несколько часов, которых у них нет. — Это незаконно… — Твою мать, Грейнджер, сейчас не время быть образцом нравственности. Твои… — Но, — она прерывает Драко, смеривая уничтожающим взглядом, — поскольку от наших действий никто не пострадает, это наилучший выход из ситуации. — Ты знаешь, как работает GPS? — спрашивает Дин, берет ее за локоть, отвлекая от Драко, и ведет к краю холма. — Разберусь. — Я надеялся, что ты так скажешь. — Занимаясь поиском устойчивого участка, Гермиона осторожно ощупывает ботинком землю под ногами. По интонации Дина она может судить, что он улыбается. «Я не виню тебя», — говорит ей его улыбка. Она надеется, что это действительно так. — «Я не виню тебя». Ей попадается один надежный камень, но, как только она встает на него второй ногой, он не выдерживает. Гермиона вскрикивает, падая на бок, ударяется локтем о твердую землю и под тяжестью собственного веса и действием земного притяжения сползает вниз по склону. Она переворачивается на спину, грязь разлетается в разные стороны от врезающихся в землю ботинок, а сорняки, за которые она цепляется, чтобы затормозить, больно режут пальцы. У подножия холма ступни с силой ударяются о землю, и ее бросает вперед так, что она приземляется на колени. Она слышит, как за спиной раздаются проклятия, вскрики и барахтанье, и понимает, что Драко, Дина и ту девочку постигает та же самая участь. Четверо членов команды безотрывно смотрят, как она выплевывает изо рта грязь и оглядывает себя. Не считая чистой полоски от плеча до колена по правому боку, она вся либо забрызгана, либо полностью испачкана грязью. Дин проделывает путь до окончания склона, скользя на ногах и одной руке, и остается самым чистым из всех, правда пучок травы, который он сжимает в кулаке, скорее красного цвета, чем зеленого. — Магазин… — говорит Гермиона, но, когда Малфой с девушкой начинают брести в нужном направлении, замолкает. Кажется, что на Драко никак не сказалась только что принятая грязевая ванна, однако, когда он шагает, по чавкающим звукам в его ботинках Гермиона понимает, что те промокли. Один аврор со злостью провожает взглядом машины, когда они проносятся мимо, разбрызгивая лужи. Вода попадает Гермионе в лицо, и от холода ее начинает трясти в два раза сильнее. Она представляет себе, что у них тот еще видок: восемь человек в мантиях, с ног до головы покрытые грязью, шагающие в сумраке вдоль шоссе. Драко целенаправленно продвигается вперед, словно тот, кто нарисовал карту, ждет его на автостоянке. Ей приходится сказать самой себе, что нужно перестать переживать и дергаться. Она не знает, насколько сильно странная группа людей с угрюмыми лицами и цветными повязками на рукавах заинтересует магглов. Они похожи на сектантов, и своим разглядыванием машинных окон заставляют людей нервничать. Они выбиваются из окружения, как пятно на белом ковре, из-за чего Гермионе хочется напомнить остальным, что у магглов есть свои Смертельное проклятие и Круциатус в виде пуль из металла. — Кто-нибудь знает, как взломать машину без магии? — она говорит с раздражением в голосе, потому что на одной стороне лица грязь подсыхает и вызывает зуд. Дин спотыкается, девушка продолжает пытаться отряхнуть грязь с одежды, а остальные члены команды смотрят на Гермиону, не имея понятия, о чем она говорит. Девушка, замерзшая, смущенная и напуганная, поднимает на нее глаза. — Они их запирают? — Поверь, мы далеко не первые, кому в голову приходит мысль взломать в машину, — широко улыбается Дин, глядя на нее, однако, когда та задерживает взгляд на шраме, его улыбка тает. — Пойду спрошу, — вмешивается Гермиона, прежде чем кто-то из этих двоих не почувствовал себя еще более неловко или голова Драко не взорвалась. — Что? — Малфой задает вопрос таким тоном, который большинство людей заставил бы сделать вид, что они вообще ничего не говорили, и уж тем более отказаться от идеи повторить свои слова. — Я пойду и спрошу. — Она не боится его. Как правило не боится. — С чего ты вообще взяла, что это не глупо? — Есть на свете и добрые люди, — она произносит это очень медленно, глядя, как напрягаются его плечи, а руки сжимаются в кулаки. — Ты собираешься пойти прямо в таком виде и думаешь, что кто-то пустит тебя в свою машину и даст поискать место по каким-то левым координатам? — в голосе Драко звучит недоверие, а два аврора при этом снисходительно усмехаются. В ее глазах сверкает огонь. — Смотри и учись. — Да хер там. Если никто не согласится — а так и будет — мы запорем вариант с GBS… — GPS. — Да срать. Нам… — Драко, никто не знает, как пробраться в машину без магии. И не забывай, что там есть сигнализация, раз уж ты настолько против, и… — Не… — Дальше по дороге есть ресторан. Если никто не согласится мне помочь, мы пойдем туда и попробуем… сделать по-твоему. Она собирается пуститься в разъяснения, насколько хуже его план в сравнении с ее, но сдерживается. Надо проявить уважение к его гордости — Драко и так уже зол, продолжить означало бы вывести его из себя, даже если бы они были здесь только вдвоем, чего уж говорить о присутствии остальных членов команды, которую он возглавляет. С хлюпаньем в ботинках он вступает на территорию автостоянки, останавливается, чтобы отдышаться, поворачивается лицом к Гермионе и окидывает ее придирчивым взглядом; когда она вздергивает подбородок, он выгибает бровь. — Вперед, Грейнджер. Драко смотрит на нее умиротворенно, и в наклоне его головы угадывается что-то вроде дерзости, как будто он уверен в том, что у нее ничего не выйдет. Как будто он собирается посмотреть, как жизнь преподаст ей хороший урок, раз уж она отказывается его слушать. Дин улыбается ей, а остальные выглядят так, словно все задание пошло наперекосяк исключительно по ее вине. Она снимает мантию и даже не успевает протянуть Драко, как тот ее подхватывает. На мгновение он задерживает взгляд на ткани, а затем, перехватывая ее другой рукой, поднимает глаза на Гермиону. Несколько секунд она не может понять, что происходит, пока он не помахивает свободной рукой, и Гермиона не замечает в ней клочок бумаги. Она забирает листок из ледяных пальцев, начинает разворачиваться, но что-то резко ее останавливает. Она оглядывается через плечо, когда Драко убирает палец с кобуры у нее под запястьем. Гермиона снимает кобуру и, покраснев, отдает Драко. — Обойди… вон там, вдоль торца. Она шагает в сторону входа в магазин. Когда двери открываются, ее обдает холодным воздухом и начинает знобить еще сильнее. Чтобы не заляпать цифры грязными пальцами, она осторожно держит листок за самый краешек. Кассирша за прилавком с ассортиментом, не насчитывающим и десятка товаров, медленно переводит на нее взгляд и пытается не подать виду, что с интересом ее разглядывает. — Приветики, — улыбается Гермиона. Приветики? Приветики? Она хоть раз в жизни говорила «Приветики»? — Здрасьте, — отзывается женщина и растягивает губы в подобие улыбки. Гермиона делает глубокий вдох, чтобы запретить мозгу воздействовать на ее самообладание. Она всегда считала, что люди видят ее насквозь, когда она врет. Когда ей было десять лет, она тайно выбралась из дома через окно, чтобы встретиться с друзьями на кладбище, как в фильме, который они посмотрели. На следующее утро отец спросил, как ей спалось, и улыбнулся, когда в ответ она сказала «хорошо». Еще до того, как он повернулся, чтобы взбить яйца, Гермиона по одному только его движению убедила себя, что ему обо всем известно. Тогда она густо покраснела и выболтала все как на духу. — У меня серьезная проблема. — Внезапно кассирша сильно занервничала, что никак не назовешь хорошим началом. — Я прохожу что-то вроде… квеста. Видите ли, мой парень Дра… Кхм, Генри… Дрейк Генри, он решил, что будет очень романтично отправить меня по всяким разным местам, чтобы я нашла его, используя подсказки. И это правда романтично, не поймите меня неправильно, Генри очень романтичный. Вначале все было так мило… — Гермиона замолкает. Несмотря на то, что она замерзла, лицо у нее пылает. Она тараторит без умолку. Она — нелепая сумасшедшая, перемазанная грязью, а кассирша, наверное, вот-вот вызовет полицию. Гермиона видит, как ладонь женщины на прилавке сжимается в кулак, как будто она сейчас набросится на нее. Гермиона не сможет смотреть Драко в глаза, если все сейчас испортит. Возможно, ей придется стукнуть его по голове, чтобы стереть с лица самодовольное выражение. — И правда мило. Гермиона поднимает глаза и обнаруживает, что улыбка у женщины больше похожа на настоящую, чем на нервную, и тяжело выдыхает. — Да, да, очень мило. Видите ли, последней подсказкой были эти координаты, и я думала, что пришла, куда нужно, но потом вдруг свалилась с холма. Там… — продолжает она, махнув куда-то через плечо. — Ну… или не там. — Свалилась с холма? — Ага! — говорит она чересчур оживленно. Женщина замолкает, по ее лицу пробегает тень сомнения. — Но я все равно с нетерпением жду встречи с ним, и хотела спросить… вы можете как-нибудь проверить координаты по карте? Мне нужно всего лишь… — Ох, не знаю. — Это всего на минутку, правда. Или просто спросите, может кто-нибудь из работни… — Вообще, мне нельзя выходить в интернет, если только это не по работе. Кассирша поворачивается к монитору, поджав губы. Секунду Гермиона тупо смотрит перед собой, потому что не может точно припомнить, когда в последний раз слышала такие слова как «интернет». Неожиданно ей становится интересно, сколько электронных писем она успела получить, и у нее вырывается какой-то странный, безумный смех. — Я буду очень благодарна, если вы сделаете небольшое исключение. Потому что это очень важно. Потому что свирепствует война, а Гермиона — боец, и у нее есть шрамы, и воспоминания, и друзья, которые погибли. А еще есть эти люди, ужасные люди, зовущиеся Пожирателями смерти, и они здесь, в этом безопасном с виду городе. В городе, где не запирают двери на ночь, где маленькие дети играют на улице до позднего вечера, где живут люди, и они дышат, и пребывают в неведении. Но только до тех пор, пока не приходит кто-то в маске и в капюшоне и не убивает без всяких эмоций, в то время как простой житель, склонившись над витриной с продуктами, пытается выбрать самые вкусные апельсины. До тех пор, пока дети не становятся сиротами и больше не играют на улице, и никого не может спасти даже замок на двери, а мир может оказаться подчинен чужой воле, стоит только рассечь воздух и взмахнуть тросточкой. Гермиона чувствует, как разливается обжигающая нутро злоба. Война так дорого обходится, и очень многого лишает, а эта безмозглая женщина с кислой миной не может даже просто так зайти в интернет. Гермионе хочется взять и втолкнуть ее в свои воспоминания, чтобы показать каждый эпизод, от мысли о котором становится слишком больно, и каждое улыбающееся лицо, которое она больше никогда не увидит в реальной жизни. «Понимаете?» — спросит она, и закричит, и, быть может, заплачет. — «Понимаете?» — Пойду спрошу у начальника.